Между тем, упорная русская армия, победоносно сражаясь и неуклонно продвигаясь вперед, достигла уже столицы теперешней Румынии, города Бухареста (по тогдашнему – Букурешти). За весьма успешное проведение задуманных им операций, генерал-фельдмаршал граф Румянцев удостоился прибавке к своей фамилии приставки «Задунайский», множества орденов, чинов и новых наград.
Полевая почта, тем более – в труднейших походных условиях, не успевала угнаться за быстро меняющим свою дислокацию Копорским полком. А на почте хранилось явно уже запоздалое извещение, которое гласило, что полковой доктор Самойлович, и без того уже будучи жестоко израненным, остро нуждается в отдыхе, что он немедленно должен быть отправлен в город Оренбург для подготовки там будущих воинских кадров…
В далеком Оренбурге его назначали на должность врача третьеразрядного гарнизонного батальона…
Путь к Оренбургу пролегал тогда только через Москву.
Ради этого нужно было ему пересечь не только относительно небольшую Румынию, довольно крохотную Молдавию, но и всю обширную Украину. Затем – наведаться в Киев, в города Нежин, Чернигов, чтобы попасть окончательно в первопрестольную русскую столицу.
Однако в Оренбург он так и не попал. Поскольку задержался сначала еще в Василькове. Там находилась грозная карантинная застава, на которой служил теперь врач Иван Полетика.
А жил Иван Андреевич на Печерском форштадте, в самом городе Киеве. На службу лишь наезжал. Вернее – вечно на ней пропадал, позабыв о жене и детях. Жаловался лишь на то, что все «вымершие» дома в Киеве безбожно так разворовываются. Какие-то темные людишки вовсю торговали теперь вещами, выкраденными из опустевших домов и квартир…
Казалось, даже небо над самим Васильковом выглядело до крайности закоптевшим. В самом этом небольшом городке – повсеместно пылали так называемые «куровища». Они размещались почти везде: особенно же – на больших площадях.
Жители сжигали на них навоз, солому, дрова, всякую прочую дребедень, абсолютно ненужную в их хозяйствах.
При этом – все вокруг содрогалось от непрестанного колокольного звона, от непрерывной пальбы из каких-то громадных пушек, вроде бы – даже самых крупнокалиберных…
Та же картина, только еще более докучная, наблюдалась и в Киеве, былом центральном городе всей ушедшей в забвение Киевской Руси.
Вот и теперь, набираясь сил, Самойлович повторял своему другу и учителю Ивану Андреевичу Полетике, что вовсе не эти «миазмы» являются, в самом деле, разносчиками чумы, но что-то совершенно иное, что-то, не очень понятное даже ему самому. Вроде – какие-то контакты живых, еще вполне здоровых на вид людей, но только уже заболевших этой проклятой чумной заразой…
А сам он по-прежнему не знал ни минуты покоя.
Говорил, что явно спасают от чумной заразы пропитанные уксусом и дегтем сапоги, да некие подобия халатов и колпаков, прикрывающих головы людей, которые неусыпно ухаживают за только что заболевшими своими товарищами…
Тем временем – он глядел на Днепр. Один вид могучей славянской реки успокаивал его постепенно.
Побродил он также немного по Киеву, по таким знакомым ему закоулкам, в которых, еще когда-то, в дни своей молодости, усиленно обносил плодородные вишенные и прочие фруктовые деревья.
Одновременно он чувствовал: несмотря на все предпринимаемые властями мероприятия, чума, между тем, распространилась на всю уже огромную территорию, на всю почти Украину…
Посетил он также свою, до боли знакомую, родную ему Яновку, в которой запомнил лишь очень немногое.
Правда, родителей там уже не застал. Их успела подкосить какая-то всеядная чума. Погоревал на их безвременно ранних могилках. Долго смотрел на унылые намогильные их кресты.
Шел легкий, уже чисто весенний дождик. Однако и там – потягивало сильно гарью…
Дальше – останавливался у знакомых, в семьях простых деревенских священников. Все люди опасались лишний раз даже просто вздохнуть, чтобы не накликать на себя этой новой напасти… Такой уж страх внушала всем им безбожная эта чума.
После этого – только замелькали перед его глазами разные города – Нежин, Чернигов, Стародуб… Наконец – и вот он, подмосковный город Подольск…
Везде в них царило такое же жуткое уныние. Все эти местности уже поражены были чумой…
Везде хоронили массу человеческих трупов, которые еще вчера улыбались, делились надеждами, своими немеркнущими чаяниями на гораздо лучшую жизнь…
Москвы он почти не помнил вовсе.
Вся она оставалась для него – как бы в легкой, какой-то совершенно призрачной дымке.
На дворе стояла уже весенняя, майская пора, однако небо над Москвой было тоже сильно задымлено, какое-то хмурое. Везде жгли дрова, да спиленные в садах какие-то лишние сучья. С чумной заразой боролись все тем же старинным, давно уже проверенным методом, начало которому положил еще древнегреческий врач Гиппократ.
Сведениями о широко распространившейся болезни поделился с ним приятель его, Касьян Осипович Ягельницкий, с которым он когда-то вместе учился в лекарской школе, еще в Санкт-Петербурге. Правда, учился он совсем уж недолго. Касьян был намного старше его, так что вскоре вообще пропал за границей…
Теперь же, былой приятель Касьян преподавал в лекарских московских училищах, служил там где-то врачом.
Но главное заключалось даже не в этом.
Касьян Ягельницкий страшно гордился тем обстоятельством, что он, в числе первых, распознал такую грозную опасность, которую сам называл моровой язвой.
О предпосылках успешной борьбы с этой новой заразой он напечатал даже в московских газетах свои специальные, слишком обширные, статьи. А затем – ему удалось издать их даже отдельной книгой. Ее название было: «Предохранительные средства борьбы с моровой язвой»…
Однако он жаловался на то, что самой императрице доносят не вполне реальные вещи. Ее старательные слуги, вроде бы, успели позабыть ее прежнее, вроде бы также недавно случившееся посещение этой заразы, произошедшее еще весной 1654 года. Тогда, по его точнейшим подсчетам, население Москвы уменьшилось почти в два раза…
А сейчас…
В результате повсеместного смягчения, так сказать, различных сведений с мест, царица не дает каких-либо четких указаний, как поступать с нею, с чумой, в нынешний ее приход… А без ее властных указаний…
И так всем понятно…
И врач Данило Самойлович решил действовать незамедлительно. Сам.
Уже в июне месяце 1771 года при Угрешском монастыре[31] ему удалось открыть свою чумную больницу – для всех приходящих чумных больных. Всех – подряд.
Смертность в ней поначалу достигала почти восьмидесяти процентов, а то – и даже более того. Однако он сам же придумал проводить массовые прививки, используя при этом содержимое бубонов тех же больных, но уже явно переболевших этой отчаянно страшной заразой…
Однако монастырь был расположен все-таки на приличном расстоянии от центра Москвы. Говорили в народе, что он был заложен еще князем Дмитрием Ивановичем Донским, когда тот, еще в 1380 году от Рождества Христова, отправлялся в свое решительное сражение против татарского хана Мамая на Куликовом поле.
Однако же, повторимся, сам монастырь был расположен слишком далеко от тогдашнего центра Москвы… Да и сейчас – он не слишком близко к нему.
И хотя сам врач Даниил Самойлович почти и не выезжал из стен своей чумной больницы, – а все-таки предельное расстояние как-то сказывалось и на нем самом. В свои номера, в пристанище своего закадычного московского друга Касьяна Ягельницкого, он приезжал каким-то, совершенно уставшим и изнемогшим до крайности.
А потому решил перенести куда-то поближе свою первую чумную больницу. Выбор его пал на Симонов монастырь[32], размещенный уже вдоль красивой набережной реки Москвы.
Поначалу было даже как-то чудно ему совмещать эту страшную, подлую болезнь, – и сияющую вокруг него дивную природу… Набережная Москвы-реки от соседства с нею, с этой коварной болезнью, казалась еще более красивой. Просто – до одури.
Говорили, что этот монастырь был основан Степаном Васильевичем Ховриным, который в иночестве обрел себе свое новое имя – Симон.
Отсюда – и его старинное название – Симонов…
Новая чумная больница была рассчитана уже на две тысячи человек. Для большей компактности ему, добровольному главному врачу ее, пришлось повелеть разобрать даже прежние перегородки между былыми монашескими кельями.
В своей новой лечебнице доктор Самойлович применил и совершенно новую тактику.
Во-первых, еще задолго до Николая Ивановича Пирогова и, естественно, вполне независимо от него, он начал сортировать больных в зависимости от тяжести и сложности их болезни.
Во-вторых, подобия медицинских халатов на медицинском персонале в его лечебнице отныне были сильно пропитаны уксусом, а сапоги их – обильно смазаны дегтем. От тех и других – стояла в палатах невыносимая вонь… Однако – что было делать?
Он вовремя вспомнил: именно таким образом, почти всегда поступали на его родине чумаки. Они торговали привезенной откуда-то с Южного побережья отчаянно знойного Крыма, – валявшейся там почти повсеместно солью…
Однако на этот раз не все пошло настолько гладко и хорошо.
Спасая чумных больных, вскрывая прямо у них на телах тугие гнойные пузыри, – доктор и сам, неожиданно для себя, заразился этой мерзкой чумой.
Его поместили в иную лечебницу, устроенную специально для заболевших врачей, – в Даниловом монастыре. Она была устроена уже на другом, еще более, даже исключительно крутом берегу Москвы-реки[33].
Между тем, поскольку за больными чумой совершенно некому было ухаживать, – из московских тюрем стали постепенно выпускать всех уголовников. Они же мигом вспомнили о прежнем своем лихом ремесле и враз превратили московские улицы в настоящий пьяный шабаш, в пристанище дикого разбоя и настоящего, подлинного мордобоя.