Между тем, едва успели завершиться приготовления к торжественной встрече императрицы, как на Кинбурнской косе снова возобновились сильнейшие военные действия. Будущий генералиссимус, а ныне действующий генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов получил тяжелейшую рану – в грудь и руку.
Достаточно сказать, что сам Суворов, в письме к светлейшему князю Потемкину так описывает это, почти что банальное, в его глазах, происшествие: «Какие же молодцы, светлейший князь, <вместе> с такими я еще никогда и не дрался. Они просто летят на холодное ружье! Нас особливо жестоко и, почти на полувыстреле, бомбами и ядрами, а паче картечами били; мне все лицо засыпало песком, и под сердцем рана картечная, хорошо еще, что две их шебеки[37] скоро пропали».
Рядовой солдат Новиков спас генерал-аншефу жизнь. А тут еще и врач подоспел… Этим врачом, разумеется, и был как раз Даниил Самойлович Самойлович.
Это была уже вторая их встреча…
Больше месяца лечил Самойлович гениального русского полководца. Суворов, в конце концов, остался им очень довольным…
За этот подвиг императрицей был пожалован талантливому полководцу орден Святого Андрея Первозванного, но и врачу пообещали достойную его лечения награду. Тогда как орден, давно ему обещанный, – орден Святого Владимира, – он так и не получил.
За вручение этого ордена теперь уже хлопотал сам полководец Суворов.
На нем он просто настаивал…
Но вот, 9 сентября 1790 года, в самом разгаре новой войны, случилось форменное несчастье. Приказом светлейшего князя Григория Александровича Потемкина – врач Даниил Самойлович Самойлович был уволен со всех своих должностей.
Многие тогда говорили, что в этом четко усматривается – чуть-чуть запоздавшая месть немца Дитриха Дрейера, тоже врача, которого доктор Самойлович уволил с его поста придворного аптекаря, как довольно неопытного, обладающего весьма сомнительной подготовкой, вдобавок к тому же – и какого-то, вечно нетрезвого.
Знать, не давала ему возможности проходить мимо шкафов с лекарствами без того, чтобы не наполнить себе всегда лишнюю чарочку…
Что же, и в это также нетрудно было поверить.
Пришлось ему снова уезжать, на этот раз – в Санкт-Петербург. Город, где находилась необходимая ему прочная научная база. Где были его старинные друзья, где был, по крайней мере, его верный друг Максимо́вич-Амбодик…
А там и настигло его форменное бедствие.
Вскоре ему пришлось усиленно просить хотя бы о какой-нибудь ничтожной пенсии, чтобы он и его семья смогли продолжить самое скудное свое существование.
Теперь у него были супруга и двое малолетних ребят.
Признаться, он успел за это время жениться, обзавестись семьей.
Женой его стала какая-то довольно вздорная мещаночка, которую привлекала слишком заманчивая возможность вступить в столь желанное ею дворянство. Кроме того, ее сильно возмущали все это неуважение к ее ученому и авторитетному мужу…
Однако все эти нужды его никого из царских придворных нисколько не задевали. Так прошло целых два года. Но и в это, исключительно тяжелое, время, он продолжал свои научные изыскания.
Однажды, доведенный до крайнего отчаяния (Амбодик в это время как раз заканчивал свою самую главную книгу по акушерству, прославившую его на весь ученый мир), отослал письмо самой императрице.
Талантливый ученый, подстрекаемый женой, вынужден был изложить свою нижайшую просьбу уже самой императрице, Екатерине II.
Вот что написал он в своем письме к ней: «Я первый основал и обустроил Витовский, ныне Богоявленский госпиталь[38], где с 1788 года по май месяц 1790 на моих руках на протяжении всего времени было 16 тысяч больных военнослужащих, обессиленных тяжелыми болезнями. Из них вылечилось 13824 и осталось на май месяц 1038 человек… Я слабый, больной, имею жену и двух малолетних детей. Прошу Вас трудоустроить меня или назначить <мне хотя бы небольшую> пенсию».
Самолюбие не позволяло ему напомнить, что он ни копейки не получил из той платы, которая полагалась ему за последние девять месяцев самоотверженной воинской службы…
И все это творилось притом, что он уже являлся действительным членом Академии наук двенадцати европейских государств: Падуанской, Марсельской, Тулузской, Дижонской, Манхаймской, Краковской и многих, многих других, не менее почетных и не менее знаменитых. Что сам он, в течение целых 30 лет, усиленно предавался воинской службе…
Одним словом, он и впоследствии, после такого слезного, отчаянного письма, чувствовал себя – «аки умершим, безвременно погребенным». Однако же главное усматривает он даже не в этом. Он по-прежнему сожалеет, что одновременно с ним погребенными «безвременно окажутся и все труды его», все мысли, «вся дражайшая наука моя!»
Он по-прежнему не находил для себя успокоения…
Прощение для него наступило только в июне 1793 года.
В этом месяце, 6 числа, был подписан новый царский указ.
Платон Александрович Зубов, отставной к тому времени фаворит Екатерины II и новый генерал-губернатор всего Екатеринославского наместничества, заступился за него перед грозной императрицей. После столь неожиданной смерти всесильного Григория Александровича Потемкина, которая случилась с Потемкиным на пути из города Ясс еще 5 (16) октября 1791 года, – Даниил Самойлович был назначен главным врачом всего Екатеринославского наместничества. Резиденцией ему назначался впредь отбитый у турок город Очаков.
Во время новой вспышки эпидемии чумы врачу Даниилу Самойловичу Самойловичу удалось окончательно убедиться, в чем заключается неуловимый источник этой болезни: в контактах больных со здоровыми.
У нас имеются все основания предполагать, что он сильно ратовал за создание в Екатеринославле специального медицинского института, где бы можно было готовить кадры новых врачей…
А пока что – он во всю мощь использует типографскую базу города Николаева. Именно там печатаются его основные, классические труды по медицине, по раскрытию тайны чумной инфекции…
Именно о них, этих тайнах, и поведал ученый в своих многочисленных трудах…
С 1800 года он был назначен инспектором врачебных дел Черноморского флота. Единственный в своем роде, как врач, – он был удостоен даже столь высокого звания – генеральского чина.
Однако он слишком недолго наслаждался своим генеральским званием и тесно связанным с этим званием своим положением.
Скончался же этот, первый и самый замечательный эпидемиолог 20 февраля 1805 года в городе Николаеве, куда прибыл с новой инспекторской проверкой.
Причиной его смерти – стал острый приступ желчнокаменной болезни.
Там же, в городе Николаеве, он и похоронен.
Характерно, что памятник, который установлен ему на улице в городе Николаеве, тоже носит его бессмертное имя…
Глава VI. Петр Андреевич Загорский
Чтобы достичь желаемого познания какого-либо естественного явления, мы обязаны должным образом определить все индивидуальное в его природе. Требуется особая рачительность в той части этого познания, которое занимается структурой человеческого тела, ибо чем важнее предмет, – тем более заботливого и более строгого изыскания требует он от нас.
В жизни знаменитой Санкт-Петербургской Императорской Медико-хирургической академии, в деле ее становлении как крупного медицинского центра, – исключительную роль сыграл также другой украинский «хлопец» – Петр Загорский. Так что без какого-то, более или менее основательного разговора о нем самом, – нам просто даже как-то непозволительно заканчивать разговор о становлении и развитии этого крупного отечественного очага здравоохранения.
Петр Андреевич Загорский родился в 20 (9) августа 1764 года в селе Понорница, размещенном неподалеку от Новгород-Северского. Тогда же это село относилось к Кролевецкому уезду Черниговской губернии[39].
Батюшке его, рядовому сельскому священнику Андрею, даже во сне не приходило в голову, что его белобрысый сынишка, который так беззаботно роется в кучах золотистого песка, рассыпанного вдоль сильно и резко проступающей проселочной дороги, станет когда-нибудь знаменитым санкт-петербургским академиком…
Что крепко запомнилось самому малышу Петру – так это курганы. Они были щедрой рукою рассыпаны сразу же за родным для него селом. Стоило только выйти ему из дома – и вот они… Все до одного…
Запомнилась также речка Богачка, которая тоже крутилась-вертелась невдалеке от села.
А больше – ничего не запомнилось ему…
Потому – не успело, вроде бы.
Он был срочно отправлен на учебу в Чернигов, в тамошний коллегиум.
И все же, стоит упомянуть, что самое первое образование, как уж водится, совсем еще юный Петро Загорский получил в родительском доме, в семье священника. А был тот священник очень сильно начитан, и была у него даже кое-какая, пусть и своеобразная, домашняя библиотека… Во всяком случае, – малец не очень скучал…
В свободное от учебы время он быстро гонял по улицам, вместе с другими деревенскими ребятишками, своими ровесниками.
Зато в двенадцатилетнем возрасте его отправили в губернский город Чернигов. В тамошнем коллегиуме, где главным предметом оставалась все та же бессмертная средневековая латынь, можно было научиться даже чему-то дельному. А еще – в тамошнем коллегиуме отлично держали в памяти слишком уж давнее: когда-то здесь занимался Данило Самойлович Самойлович, здесь он также, успел как-то одним махом, сразу же на второй даже курс…
Очевидно, в голове у юного Петра Загорского ничуть не держалось понимание того, что когда-нибудь он захочет стать врачом. Хотя не услышать чего-то подобного в губернском Чернигове – было никак невозможно. Мало того, что там прекрасно помнили об успехах в делах учебы Даниила Самойловича, даже – несмотря на то, что с той поры миновало уже немало лет, – так все еще продолжали говорить о его дальнейших дорогах. Вспоминали, как он стал врачом, а еще то, что он пропадает и сейчас где-то за рубежом, уж не во Франции ли, не в самом ли Париже…