Ради восстановления книжных сокровищ богатейшей университетской библиотеки, вместе со своим тестем Харитоном Андреевичем Чеботаревым, вкупе с богатейшей библиотекой бывшего екатерининского генерал-фельдмаршала Захария Григорьевича Чернышева, – Матвей Яковлевич Мудров решил пожертвовать и своим, редчайшим собранием книг, привезенным еще из-за дальнего рубежа.
После возвращения из эвакуации, уже в октябре 1813 года, он был утвержден еще и заведующим московским отделом Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии. В этой должности оставался он на протяжении долгих лет.
Здесь же следует сказать, что Мудров очень много пожертвовал денег и на возрождение Московского университета – после грандиозного пожара 1812 года.
За восстановление старого, еще казаковского, здания Московского университета взялся теперь швейцарский архитектор Доменико Жилярди, или Дементий Иванович Джилярди, как называли его почти все окружающие.
Это произошло в 1817–1819 годах. А еще перед тем, самому Мудрову пришлось похоронить своего тестя – незабвенного профессора Харитона Андреевича Чеботарева. Он скончался еще в 1815 году…
Надо все же заметить, что какую-то лепту былого величия казаковского творения внес и русский архитектор Афанасий Григорьевич Григорьев, однако же – главную скрипку во всем этом деле сыграл упомянутый нами швейцарец.
Тогда-то Мудров более подробно изучил его биографию.
Он узнал, что еще в одиннадцатилетнем возрасте, вместе со своей матерью, совсем еще юный Доменико явился в Москву, к своему отцу, уже давно подвизавшемуся в архитектуре.
Однако сын его – совсем не мечтал поначалу о карьере архитектора. Наоборот, он всячески мечтал стать знаменитым живописцем. Взбудораженный его мечтаниями, отец-архитектор отослал его в столичный Санкт-Петербург, чтобы там, под руководством знакомых ему живописцев, постигал он все тайны живописи.
В русской столице юнец тяжело заболел, поскольку не в силах был вынести сурового петербургского климата. Однако в этом же городе малышу посчастливилось войти в доверие к давно уже вдовствующей императрице, жене еще Павла I. И он, уже на казенный счет, был отправлен в солнечную Италию, в Миланскую школу живописи, чтобы в ней постигать все секреты живописного мастерства.
Однако художник из него так и не получился.
После нескольких лет усиленных, однако совершенно бесплодных занятий, он, в продолжение нескольких лет, изучал наследие великих архитекторов забытого прошлого, перед тем, как снова приехать к своему отцу…
А в Москве работы для архитекторов хватало. Да вот беда. Неожиданно, как уже и так было понятно, нагрянул Наполеон. На какое-то время отец и сын выезжают в далекую от Москвы Казань… Там они долго прозябают над осуществлением каких-то частных проектов, которыми оба архитекторы, отец и сын, в конце концов, остались совершенно недовольными.
Зато, уже после возвращения из Казани, – работы для архитекторов еще прибавилось еще на целый порядок. После грандиозного пожара – весь город Москва, казалось, лежал в сплошных руинах. Повсеместно зияли одни пепелища…
В первую очередь – потребовалось восстанавливать Кремль. Затем дошли руки и до прочих общественных зданий. Очередь Императорского Московского университета настала значительно позже.
К тому времени молодой архитектор, горя каким-то неистребимым желанием, смог уже всласть поработать над восстановлением многих общественных строений, в частности тех, которые находились на территории московского Кремля. Он восстанавливал дворцы знати, да не просто восстанавливал их, но вносил в них и свои задумки, следуя постоянно влиянию итальянского ампира.
Точно такие же задумки соседствовали в его голове, когда приступил он к восстановлению Московского университета.
За короткий срок, всего лишь за два года, Жилярди удалось полностью осуществить столь грандиозное по своим масштабам строительство.
В своем отношении к строительству он постарался, чтобы как можно бережнее отнестись к прежнему объему здания. Он постоянно следил за тем, чтобы планировка всех основных его залов, особенно русской церкви, – оставалась безоговорочно прежней. Ради этого ограничился лишь, едва приметной при этом, обработкой стены дворового фасада. Однако, учитывая общественную роль университета, архитектор все же вынужден был значительно изменить решение главного фасада университета, придав его внешнему облику еще более торжественный вид, осуществив при своей планировке-задумке даже придание ему какого-то определенного величия, даже чрезмерного пафоса, что ли.
Доменико Жилярди постарался укрупнить масштабы основных членений и деталей нового здания. В таком, обновленном облике исключительно всех сооружений, этот талантливый зодчий стремился лишь подчеркнуть идею торжества наук и искусства, чтобы достичь какого-то воистину органического сочетания архитектуры, скульптуры и живописи…
Надо подчеркнуть, что всему этому способствовало еще одно существенное обстоятельство. Когда в январе 1817 года был назначен новый попечитель Московского университета, Андрей Петрович Оболенский, хороший знакомый Матвея Мудрова, а то даже и его пациент, – Матвей Яковлевич попросил его об одном: чтобы император Александр I не поскупился на выделение подопечному своему университету как можно больше денег. Способствовало этому еще и то, что царь назначил Александра Николаевича Голицына новым Министром народного просвещения…
Что же касается самого профессора Мудрова, то он вторично выделил немалое количество книг из личной коллекции – ради пополнения сгоревшей библиотеки Московского университета…
В 1819 году было, наконец, завершено сооружение нового анатомического театра. Одновременно с этим было подписано Александром I распоряжение о строительстве новой университетской учебной больницы.
По правде сказать, небольшой клинический институт при Московском университете существовал уже издавна, еще с 1805 года, однако в нем было всего лишь 6 мест. Впоследствии их число увеличили, однако ненамного – довели лишь до 12 коек. К слову сказать – и это, такое уж незначительное количество коек, больше использовали для приходящих, амбулаторных больных.
Однако к сентябрю 1820 года было уже готово здание новой университетской больницы. Все сотрудники в один голос просили, чтобы директором этой больницы назначили профессора Мудрова, поскольку во всей Москве не было более достойной фигуры, чтобы занять такой ответственный пост.
Здесь как раз впору сказать, что Матвей Яковлевич давно уже был семейным врачом самых высокопоставленных русских вельмож, к которым принадлежали семейства Голицыных, Муравьёвых, Лопухиных, Трубецких, Оболенских, Тургеневых и прочих[64]. Не стоит упускать из виду и то обстоятельство, что он продолжал вести своеобразные истории их болезней. Всякий раз, как только он обследовал своих больных этот, теперь уже можно смело сказать – крайне добросовестный врач, записывал абсолютно все их жалобы. Короче говоря, в результате у него скопилось целых сорок томов подробнейших записей их всевозможных болезней. Составляет большое сожаление, что они не были своевременно опубликованы.
Более того, сам Мудров так озаглавил одну из своих лекций, как бы следуя в ней совсем еще древним врачам: «Практическая медицина». В ней он подает совершенно новую классификацию всех болезней, тогда как вторая часть его «Практической медицины» – дает подробные методы обследования больных. При этом он всецело настаивает на новых методах, на перкуссии, которой дал новое обоснование великий врач, еще прямо какой-то выходец из средневековой медицины, венский врач Ауэгенбруггер, а также – останавливается на методике аускультации, которое совсем незадолго до него обосновал француз Лаэннек.
Говоря о лекции, прочитанной им при открытии Московского медицинского института, о так называемом «Слове о способе учить и учиться медицине практической при постелях больных», – он фактически повторил слова старика Гиппократа о болезни, как о всеобъемлющем процессе, поражающем весь человеческий организм. В ней говорится также об этиологии, о патогенезе. Короче, – он излагает, причем – уже строго по научному методу, по-своему, трактуя лишь началах всех внутренних болезней. Попутно ставит вопросы индивидуального лечения всего патологического процесса.
Особое внимание Мудров обращал на язык, как особый орган, по праву считая его как бы «вывеской всего человеческого желудка». Кроме того, он описал целый ряд, весьма ценных для диагностики симптомов.
А в лекции, прочитанной им при открытии Московского медицинского института, уже приведенными нами выше словами, – Мудров первым из русских врачей высказался о болезни, как поражающей весь человеческий организм.
Далее – он впервые поставил перед медициной вопрос о развитии болезни в связи ее с нервным процессом.
Шли годы, менялись цари.
Уже при императоре Николае I Матвей Яковлевич Мудров подает рапорт об отставке с поста директора Медицинского института…
Между тем, в стране уже явно ощущается дыхание холеры, завезенной откуда-то из пределов Персии. Само течение этой болезни выглядит крайне тяжелым. Добрая половина заболевших ею, хотя бы при малейшем проявлении ее симптомов, – умирала в тяжелейших мучениях.
4 сентября 1830 года, повелением Министра народного просвещения Александра Николаевича Голицына, Мудров назначается председателем Центральной комиссии по борьбе с холерой. Ему необходимо срочно выехать в город Саратов. Распрощавшись с женой и дочерью, он уезжает в эту, довольно длительную командировку.
Надо сказать, что в течение 1830–1831 года он принимает самое активное участие в борьбе с холерой.
Однако томительная зараза вскоре добирается и до Санкт-Петербурга. Летом 1831 года в борьбу с ней вступает сам император Николай I.