Александр Сергеевич Пушкин в своем письме другу, Павлу Воиновичу Нащокину в Москву, так опишет это весьма печальное событие: «На днях на Сенной был бунт в пользу ее; собралось православного народу тысяч 6, отперли больницы, кой-кого (сказывают) убили; государь явился на место бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек, дай Бог, чтоб и без кнута»…
Для ликвидации этой вспышки холеры Матвей Мудров и был откомандирован в столицу…
Он не знал еще, что найдет там свою неожиданную смерть.
Произошло это трагическое событие 8 июля 1831 года…
При этом надо добавить, что единственная дочь профессора Матвея Яковлевича, Софья Матвеевна, вышла замуж за приятеля Александра Сергеевича Пушкина, отставного майора, тоже писателя, вернее даже поэта, – Ивана Ермолаевича Великопольского.
Летом она жила в его родовом имении под каким-то слишком уж хитромудрым названием: Чукавино[65].
При этом необходимо добавить, что именно с ее позволения был подарен портрет нашего гениального поэта – Александра Сергеевича Пушкина, написанный еще где-то в раннем детстве его…
Глава VIII. Доктор Федор Петрович Гааз
Самый верный путь к счастью состоит не в желании самому быть счастливым, а в том, чтобы сделать других людей самыми счастливыми.
Когда скончался Федор Петрович Гааз, пользовавшийся в народе столь почетным званием «святой доктор», – то за его гробом двигалась огромная человеческая толпа. Она насчитывала значительно больше, чем двадцать тысяч человек. Это только досужие полицейские чины подсчитали, будто она насчитывает всего лишь около двадцати тысяч человеческих голов.
Впрочем, это уже и не новое какое-то совершенно дело: полицейские всегда поступают именно так, как им нужно. Даже – наиболее выгодно для них…
Полицейские власти даже опасались возмущенных криков, которые могут раздаться вдруг из толпы. Однако толпа вела себя довольно смирно. Короче говоря, в этой толпе собрались все, кто только мог стоять на ногах.
Само уже понимание того, что умер человек, который горою стоял за бедных, за всякого рода нищих и обездоленных, – взволновало уже почти всех людей, которые продвигались в громадной толпе, следовавшей за гробом усопшего.
Говорили, будто еще при жизни «святого доктора» дело доходило однажды до того, что, когда один из любителей седой старины вздумал похвастаться перед ним, показав ему клетку, в которой содержали и без того уже сильно больного бунтовщика Пугачева, – так этот доктор даже взбеленился от гнева, охватившего его как-то мигом и вдруг. И это притом, что никто ни разу не замечал за ним чего-то подобного.
И он тот час повелел – замуровать эту клетку в совсем еще свежем цементе… Знать, так страстно хотелось ему, настолько желал он того, чтобы лишний раз не задевать человека, равного ему абсолютно во всем остальном…
Надо здесь также упомянуть еще и о том, как относился ко всем его «чудачествам», – гениальный русский писатель – Лев Николаевич Толстой. По мнению Льва Толстого – Федору Петровичу, со всеми его «чудаческими» воззрениями на мир, да и на все окружающее, необходимо было срочно оставить службу в тюремном ведомстве.
К тому же – будучи еще и врачом…
Он должен оставить ее немедленно!
Однако постепенно, постепенно… и слава этого человека стала вообще забываться. Дальше – и вовсе память о нем начала затухать. Стала вообще какой-то крайне безликой…
Главное же, по нашему мнению, заключалось здесь в том, что уже перемерли все окружающие этого неодолимого в своей святой непокорности человека, в котором они воочию видели, ощущали его неистребимую любовь ко всем страждущим людям. Они, говорят, понимали его сердечную боль… Понимали также, что все это совершается – во имя человеколюбия самого Иисуса Христа!
Особенно это стало забываться, когда перемерли все уже, кто окружал его в молодости. А между ними – было немало именно его людей. Они часто вспоминали о нем, даже писали о нем различные статьи и заметки…
Одним из таких друзей-врагов – был московский митрополит Филарет, с которым он подолгу спорил, иногда – даже брал над ним верх.
Выражаясь церковным языком, миру Филарет, скорее всего, был известен как Дроздов Василий Михайлович…
Так вот, что касается спора их… Говорят, митрополит Филарет однажды, в пылу случившейся между ними размолвки, вынужден был даже извиниться перед Федором Петровичем. Увлеченный спором, он, еще перед этим, как-то сгоряча ответил ему: «Все это видит Иисус Христос», совсем не заметив при этом, что правда – всецело на стороне «святого доктора» Федора Петровича. На что тот возразил ему лишь широко разведенными своими руками.
Подумав, поразмышляв, Филарет все же признался: «Да нет, это совсем не так… Знать, сам Христос оставил меня в этот миг…»
Правда, здесь необходимо еще учесть и то, что очень многие из ныне живущих, успели позабыть уже упомянуть о его благородной миссии. Мало того, что о нем они часто лишь вспоминали, сойдясь где-то в тесном своем кругу…
Одним из таких людей, если уж он и не был строгим его последователем, – оказался Анатолий Федорович Кони, сам родившийся в 1844 году, то есть, – еще при жизни самого Федора Петровича[66].
Известный юрист, отмеченный даже премией, присуждавшейся самым знаменитым писателям России, отнюдь – не обделенный высокими званиями, «самим» Столыпиным, Петром Аркадьевичем, наделенный даже званием министра юстиции… Правда, несмотря на все это, слишком большое доверие к себе, он все-таки отказался от него, от такого звания. Быть может, душе посчитав его слишком великим и слишком ответственным для себя…
Так вот этот Кони и написал о нем яркий, воистину замечательный биографический очерк, вернее – целую книгу даже, впервые опубликованную в русских журналах 1891, затем – многократно повторенную, причем – с очень большими, притом – чересчур существенными добавлениями.
Впрочем, об этом докторе писали впоследствии многие, также другие авторы.
Так кем же был этот доктор?
Почему в России он получил такое высокое признание – «святой»… И был назначен главным всех врачом тюремных московских больниц, да и не только их, а затем – и всячески улучшавший жизнь и быт заключенных? Дошло до того, что он собственноручно значительно облегчил всем им кандалы, придумав для этого даже свою, абсолютно новую конструкцию них? Взамен тяжеленных оков, носящих даже специальное название «кандалы генерала Дибича», между прочим, – тоже природного немца?
Этот доктор, также немец по своему происхождению, – был, помимо того, еще и настоящим католиком, что в корне неприемлемо для русского человека, воспитанного в духе недоверия ко всем прочим, иным религиям, кроме собственной, православной… Разумеется, мы имеем в виду тех русских людей, которым выпало жить еще в дореволюционной России…
Здесь надо учесть одно обстоятельство… При рождении младенец получил самое распространенное на его родине, среди природных немцев – имя, вполне обычное для них – Фридрих, проще сказать – даже Фриц. Это уже среди русских людей получил он свое, такое, привычное для русского уха прозвание – Федор Петрович.
Сам же Федор Петрович, что мало того, что он происходил из Римской Священной империи, что родился в городе Бад-Мюнстерейфейле (Мюнстерейфайле), расположенном где-то вблизи современного города Кельна… А произошло все это 24 августа (4 сентября) 1780 года. Тогда как умер он уже на земле новой для него родины, в городе Москве. И приключилось с ним это лихо уже 16 августа 1853 года…
Он, Федор Петрович, родился в семье исключительно многодетной, в составе которой было пять братьев и три сестры. Принадлежал, тем не менее, к знаменитому роду, хотя и родился в семействе простого городского аптекаря. Среди видных предков наличествует даже родной дед его, который прослыл даже доктором медицины…
Свое образование Гааз получил в Йенском и Гёттингенском университетах. Там он изучал германистику, философию и какие-то начала довольно робкой еще медицины.
Однако же с медициной, как с весьма обширной, всеобъемлющей наукой, скорее всего, пришлось ему заниматься уже в австрийской Вене. Судя по его дальнейшим разговорам, там ему повстречался знаменитый доктор-офтальмолог Иоганн Адам Шмидт[67], от которого он как-то быстро перенял всю науку успешного лечения глаз, благодаря чему ему как-то ловко удалось вылечить даже одного русского вельможу – князя Репнина.
Со своей стороны, мы предполагаем, что это был, скорее, не он, а его жена, или даже дочь (всего их у князя было даже целых три). Во всяком случае, дело это очень уж давнее, покрытое, как говорится, непроницаемым мраком. Кажется, будучи женой посланника, или же его дочерью, живя в столице Польши, в Варшаве… А до австрийской Вены, как полагаем, госпожа Репнина была в состоянии очень легко и притом – довольно запросто даже добраться. Кроме того, если она и в самом деле была его женою, или же дочерью, повторимся, столь замечательного во всей русской истории, даже славного царского посланника в Варшаве – Николая Васильевича Репнина, – то ей ничего не стоило обратиться к столь замечательному венскому лекарю.
Что нас убеждает в этом, так это, что данный князь преставился слишком рано, в 1801 году, будучи всего лишь на шестом десятке своих собственных лет.
Так вот этот князь и переманил его на русскую службу. Правда, говорят, что это случилось уже тогда, как сам князь уже отдал Богу душу…
Когда же молодой и слишком перспективный врач впервые появился в Москве, еще двадцатидвухлетний, а случилось это в 1802 году, – он как-то сразу же обзавелся там личным домом. Более того, обзавелся и своими собственными, какими-то, слишком, – даже исключительно белоснежными рысаками.