В дом майора Ивана Пирогова довольно часто наведывались и другие врачи. Скажем, постоянным, почти всегдашним гостем в их доме бывал также врач Григорий Михайлович Березкин. Именно он подарил маленькому Коле Пирогову определитель растений, чем очень заинтересовал его, тогдашнего малыша…
Еще большим успехом пользовался Андрей Михайлович Клаус! Он часто приносил с собою маленький, почти карманный, служебный микроскоп и позволял всей малышне многочисленного семейства Пироговых вертеть на нем всякие там колесики…
Что еще запомнил маленький Коля Пирогов, так это огромный сад, который тоже размещался при их доме. Он всегда поражал его своей настоящей, даже редкой – ухоженностью…
Когда же Коля Пирогов немного подрос, – его отдали в частный пансион господина Кряжева. Надворный советник Василий Степанович Кряжев, кавалер довольно высоких наград, сам содержал все это, очень дорогостоящее учебное заведение. Учиться там нужно было в продолжение долгого срока, целых шесть лет.
Надо сказать, что помимо своего пансиона, господин Кряжев занимался также бурной издательской деятельностью. Именно там, под его командой, процветали различные виды самодеятельного искусства, сочинялись разного рода стихи, а также – всевозможные прозаические сочинения.
Юный Пирогов с удовольствием ходил на эти занятия, стоило только заслышать ему такую призывную фамилию как Войцехович. Этот господин Войцехович и вел там разного занятия. Звали его, помнится, Арнольд Венцеславович…
Но тут, как-то вдруг неожиданно, нагрянула большая беда.
Сослуживец майора Пирогова, ничем собою не примечательный, которому майор доверялся во всем, перед своей поездкой на Кавказ взял из кассы депо огромную сумму в целых тридцать тысяч рублей! После этого он куда-то пропал, словно растворился в буйной толпе таких же прощелыг, как и сам он…
Что же, пришлось самому майору Пирогову держать за все это ответ… Был даже суд. Дело известное, чем заканчиваются подобные судебные разбирательства…
Одним словом, пришлось майору Пирогову лично расплачиваться за все, потерянное напрасно… А содержателю частного пансиона, господину Кряжеву, довелось написать в соответствующих бумагах, что его-де прежний воспитанник, которого он знал еще с одиннадцатилетнего возраста, проучился у него далеко не полный срок. И выбывает теперь, в связи с имущественным крахом всего семейства господина майора Пирогова…
Тогда-то за дело и взялся врач Ефрем Осипович Мухин. Он и уговорил отца Николая Пирогова отдать своего чересчур способного сына – прямо в Московский университет.
Однако – каким же образом все это проделать? Ведь туда, в университет, принимают только при достижении отроком полных шестнадцати лет?..
Пришлось «подправлять» даже кое-какие документы парнишки, будто он уже в самом деле достиг потребного шестнадцатилетнего возраста. А это все означало, что он имеет полное право обучаться в любом учебном заведении… Благо, он был на ту пору довольно рослым.
И вот, таким образом, 22 сентября 1824 года Николай Иванович Пирогов, достигший только четырнадцатилетнего возраста, становится студентом Московского университета! Его допускают обучаться на медицинском факультете…
А учителями его на университетской скамье сразу же становится Христиан Иванович Лодер. Лодер был доктором медицины. Сам он считался выпускником Гёттингенского университета. Приехав в Россию, он получил здесь чин гражданского, однако, – полного уже генерала. Превосходно показал себя в период наполеоновского нашествия: занимался в России организацией целого ряда госпиталей.
Другим его учителем оказался уже знакомый нам Матвей Яковлевич Мудров… Этот наставник учил его, прежде всего, как следует вести себя подлинному молодому врачу. В университете он преподавал основы военной гигиены. То есть, наставлял молодого студента, как уберечь здоровье русских солдат…
Наставником его также оставался и Ефрем Осипович Мухин. Он, хоть и не принимал никакого решительного участия в деятельности самого университета, однако всемерно ратовал о распространении тогда редкого оспопрививания, заботился об организации различного рода клиник и так далее…
Как-то незаметно – промелькнули годы учебы.
За время их неторопливого хода в Московском университете, студент Николай Пирогов успел похоронить своего отца, Ивана Ивановича.
Какую-то поддержку сперва оказывал ему троюродный брат отца, Андрей Филимонович Назарьев. Они даже, всем семейством уже, переселились к нему. Заняли у него давно пустующий флигель. Подросшие сестры вскоре пошли работать, мать устроилась у кого-то весьма деятельной экономкой…
И вот настала пора, когда студент Пирогов вообще окончил Императорский университет. Да что с того? Ведь он ни разу еще не поставил простых даже банок, никогда не сидел у постели заболевшего человека, не чувствовал огромной ответственности за действие назначенных захворавшему человеку каких-либо простейших лекарств…
Но что было делать?
И это притом, что врачи, вот хотя бы профессор Мудров, всеми силами бились, чтобы как-то переиначить систему преподавания, чтобы совместить ее каким-то образом с практическим лечением людей, захворавших всякими разными болезнями…
И где же было работать такому, вдобавок, к тому же и слишком молодому, даже юному, врачу?..
И вот тут-то опять появился Ефрем Осипович Мухин.
Он с порога спросил:
«Как ты смотришь на учебу при Юрьевском университете?»
«Да смогу ли я попасть в их число?»
«Эх, говорят, сам царь, Николай I, потребовал от своих чиновников, чтобы организовали они там собственные профессорские курсы…»
Предстояли самые беспощадные экзамены.
Сначала – в Санкт-Петербурге, столице русской империи. По приказу императора Николая I их проводил Иван Федорович Буш, причем – в самой Императорской академии Наук.
Николай Иванович Пирогов очень опасался этого отборочного экзамена, поскольку чувствовал себя наделенным лишь сугубо теоретическими знаниями, абсолютно лишенными всяческой практики…
Однако же грозный экзаменатор, несмотря на свой внешне совершенно неприступный вид, оказался простым, даже изрядно лысеющим старичком с какой-то отличительной наградой на лацкане своего повседневного сюртучка…
Однако, когда проэкзаменованный им выпускник Московского университета посмотрел в свой экзаменационный лист, то сам себе не поверил. Против его фамилии жирным шрифтом было выведено всего лишь два слова: совершенно изрядно.
Значит, студент Пирогов не напрасно сидел за партой? Не напрасно впитывал в себя знания?
Да, подумал он про себя… Таковой, знать, была сила усвоенного им в Московском университете сугубо теоретического материала…
От излишнего волнения он не запомнил даже того, что было выведено против других фамилий экзаменующихся.
А экзаменовались там, одновременно с ним, и Александр Петрович Загорский (просто однофамилец великого анатома), и Федор Иванович Иноземцев, и Владимир Иванович Даль, и Григорий Иванович Сокольский…
Да, собственно, всех их не перечесть даже.
Так и поехали они в Профессорскую школу, в старинный Юрьев, по-тогдашнему – Дерпт. Даже все вывески на улицах этого города были исключительно на немецком языке…
А в самом Юрьеве толпами бродили бурши, нынешние его студенты. Как говорил о них Георг Фридрих Паррот (студенты называли его Егором Ивановичем), ректор тамошнего, Дерптского университета, личный друг императора Александра I, – они больше думали о дуэлях, чем о своих конспектах. И вот приехали к ним эти, будущие профессора, да такие охочие до своих медицинских наук, что все остальные студенты тут же стали им подражать…
А были среди приезжих Филомафитский Алексей Матвеевич, и Александр Петрович Загорский, и Владимир Иванович Даль… Все они прославились впоследствии, кто на ниве физиологии, кто на ниве божественной анатомии, а кто и в простом лечении заболевших людей. Подружился Пирогов и с выдающимися там писателями и поэтами. Взять хотя бы того же Василия Андреевича Жуковского, который уже давно обретался там, Владимира Александровича Соллогуба, Николая Михайловича Языкова… Да и Казак Луганский, то есть, все тот же Даль, – чего-нибудь да стоил в изящной литературе…
Что касается его научного руководителя, то им оказался Иоганн Христиан Мойр. Студенты называли его обычно Иваном Филипповичем.
Не иначе, как с подачи профессора Мойра, Пирогова поселили в одной комнате с Федором Ивановичем Иноземцевым. Хотя он сам как-то сразу почувствовал: хороших отношений, даже очень приемлемых, – с ним ни за что не добиться… Не будет от этого толку…
Сам Иноземцев был красив, высок ростом. Одевался всегда по последней моде. В противоположность ему – Пирогов никогда не обращал внимания на свою внешность. Как приехал, в своем прежнем, московском еще, сюртучке, почитай, в котором еще пропадал еще в бытность свою студентом, – так и не менял его, находясь даже в слишком чопорном Дерпте.
Более того, он не выносил и всю шумную кампанию своего сожителя. Дошло до того, что Пирогов не любил появляться даже где-нибудь в обществе, если там заранее намечалось присутствие Федора Иноземцева…
И все же, с учебой получилось как-то совсем неплохо, даже – прекрасно. Свидетельством этому выступает тот факт, что 31 августа 1832 года в стенах Дерптского университета Николай Пирогов успешно защитил свою диссертацию. Она называлась: «Является ли перевязка брюшной аорты при аневризме паховой области легко выполнимым и безопасным вмешательством?»
Как полагали специалисты по кровоснабжению всего человеческого организма, в этой работе диссертанту удалось весьма успешно разрешить целый ряд принципиально важных вопросов при оперативном вмешательстве в святую святых сердечнососудистой системы.
Да что там!
Ему удалось даже опровергнуть застарелые представления британского хирурга Астли (Эстли) Купера о причинах смерти больных при проведении этой, довольно сложной, операции…