Затем Петра Васильевича использовали совсем не по назначению, приставляя к различного рода посольствам, главным образом – лишь в качестве переводчика. Намного позже появился и первый русский учебник по физиологии, носивший название «Основные начертания общей и частной физиологии, или физика органического мира». Он был выпущен только в 1836 году. Автором его оказался представитель Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии Данило Михайлович Велланский.
Велланский прослыл человеком весьма удивительной судьбы, на примере которого можно отчетливо проследить, чего удавалось добиться одним лишь страстным своим устремлением, сопряженным, правда, с выдающимися природными данными. Данило Велланский, между прочим, оказал на Ивана Павлова сильное влияние – как своими природными способностями, так и своими неистребимыми, даже какими-то страстными устремлениями.
Что же, с молчаливого согласия нашего безмолвного читателя, ему мы просто вынуждены были посвятить хотя бы несколько затянувшихся строк об уже заявленном нами Даниле Михайловиче Велланском…
Велланский родился и вырос в небольшом селе Борзна, близ города Нежина. Село, вернее – даже небольшое местечко, располагалось по обоим берегам речки Борзенки. Говорили, что когда-то Борзна располагала даже отдельным, так называемым Борзнянским полком…
А пока что родители его носили какое-то странное прозвание – Кавунники. Уже по одному звучанию этого прозвания можно было предположить, что все они заядлыми огородниками.
Детство будущего академика ничем особым не отличалось от прочих крестьянских ребятишек. С наступлением теплого времени мальчишка сливался с природой, отделяясь от нее разве что сшитой на вырост рубахой весьма примечательной длины, поскольку, вплоть до десятилетнего возраста, никто не собирался шить ему шаровары. Так уж водилось в данном селении исстари. В длиннющей рубахе можно было нежиться-валяться на печке, на которой постоянно сушился круглый горох, или же, крупно выступающая своими упругими гранями греча, рожь, а то и неприметный мак, зернами которого можно было запросто набивать себе рот.
И лишь затем, когда родители начинали замечать, что парнишка их, слава Богу, в самом деле, обещает стать им надежным помощником. Что он уже в состоянии не только пасти скот, поросят и всякую прочую домашнюю живность, – и лишь тогда они начинали сооружать ему полновесные штаны, правда, тоже на вырост, и начинали думать о какой-нибудь для него обувке, чтобы было в чем ему ходить по снегу на обучение при близлежащей церкви.
Именно так получилось и с юным Данилом.
На двенадцатом году его жизни показал ему полупьяный дьячок битые на бумаге литеры, захватанные потными пальцами сотен других ребятишек, и вынужден был искренно подивиться смышлености предоставленного ему человеческого чада: до чего же быстро этот чумазый пострел научился соединять их в слова!
Общение его с наукой на этом, казалось, следует уже прервать.
Однако вышло все как-то по-иному. Самыми влиятельными в Борзне и в округе считались помещики Белозерские. Таковыми они оставались вплоть до 1917 года, дав немало значительных людей, вошедших в историю Украины-России.
Главе семейства помещиков Белозерских очень уж глянулся слишком бойкий мальчишка. И надобно же такому случиться, что малец предстал у него перед глазами как раз в тот миг, когда помещик томил себя чтением французского романа и наткнулся в нем взглядом на слово vaillant, означавшее «смелый». Помещик еще раз взглянул на книгу, потом – на босоного подростка и улыбнулся ему, уже как-то невольно.
«Ну, чего тебе надо… О тебе я как раз читаю… Ну, говори, веллан, чего тебе хочется»…
Остальные дворовые люди, заслышав такое панское обращение, тут же подхватили его:
«Та й велланский хлопец, сразу видать!»
«Правда! И весь в своего отца Кавунника!»
С той поры, коротая время в такой точно хате, какую описал в своей повести «Вий», Данило не мог не обратить внимания на то, каким почетом пользуются у помещиков подлинные, или даже мнимые, кто их поймет, врачи.
Одного из них, доктора Владислава Костенецкого, привозили непременно в панской бричке. И когда его привозили, то сам пан Николай Данилович Белозерский выскакивал на крыльцо и всячески оказывал ему исключительные знаки внимания, вроде бы – даже лебезил перед ним.
Да что там лекарь… Лекарь – человек ученый. У него – очки и борода. А вот взять, к примеру, его помощника, фершала[89]… Так и этот… Служил, говорят, казачком когда-то при панской горнице, а теперь вот стал… Настоящим барином!
И созрело в уме у парня очень серьезное намерение. И понес он его прямо в панские покои.
«Тебе чего?» – с явным подозрением уставился на него пан Белозерский.
«Ясновельможный пане! – раздалось в ответ. – Позвольте мне обратиться к пану лекарю, который приезжает к вам в гости…»
«Гм, приезжает… Лучше бы его проносило мимо…»
А вслух он сказал:
«Уж выкладывай, чего тебе надо…»
И парнишка поведал барину о своих неотложных заботах…
Едва дождавшись очередного лекарева приезда, «велланский» хлопец сразу выплеснул перед ним свою просьбу:
«Возьмите меня к себе фершалом! Вы не пожалеете! Я всему обучусь, чему только нужно!»
Опешивший лекарь замахал на него руками, даже не удосужившись посмотреть на пана Белозерского.
«Сразу скажу тебе: это – никак невозможно! Потому что любой фельдшер обязательно должен знать латынь. А если я примусь обучать тебя латыни, то не прежде мы того достигнем с тобою, чем я состарюсь! Нет, не быть тебе лекарем, даже фершалом, как ты сам говоришь!»
А пан Белозерский его поддержал:
«Велланский хлопец, одним словом. Впрочем, я и сам ему говорил…»
Почувствовав какую-то надежду в словах пана Белозерского, сам Данило все же воскликнул:
«Латынь… Да я и на это согласен! Засяду и за латынь…»
И лекарь, и пан Белозерский одновременно рассмеялись.
Гость уехал, как бы вскользь заметив, что живущие по соседству помещики наняли специально сбежавшего от непомерной учебы семинариста, который будет обучать их детей различным наукам, в том числе и латыни.
Ухватившись за эту подсказку, Данило опять доказал, что не напрасно он носит такое чудное прозвание: Велланский.
Как уж там все творилось, неизвестно. Только через год он добился новой встречи с доктором Костенецким и всучил ему просьбу, написанную… на чистейшем латинском языке, содержание которой наперед было известно доктору.
«Кто тебе написал это?» – все же удивился приезжий лекарь.
«Я сам, пане!»
И Данило поведал о своей тайне. Ему разрешено было присутствовать на всех занятиях по латинскому языку у соседа-помещика…
Позабыв о своих больных пациентах, доктор Костенецкий не менее часа протолковал с настырным пареньком. Он не переставал удивляться. Собеседник его, какой-то сопливый мальчишка, которому впору копаться в помойной яме, намного превосходил его в знании латинского языка!
Более того, он с такой страстностью прочитал инвективы Цицерона, направленные против безбожного мятежного Катилины[90], что его голоса, казалось, опасались кружившие вокруг вороны…
«Ну, брат, – сказал, наконец, совсем обескураженный доктор Костенецкий, утирая мигом взмокревший лоб. – Коли так, то лучше тебе отправляться в Киев… В тамошней академии тебя сразу оценят… Что такому велланскому хлопцу простое звание фельдшера!»
В златоглавом Киеве, правда, юношу встретили с большим интересом. Поселили в специальном здании, выстроенном для приезжих спудеев, называемом бурсой.
Все его обучение в этом старинном городе продолжалось целых семь лет. В течение оных усвоил он как древние, так и новые языки. Причем жизнь его в течение всего этого времени устремлялась в разных направлениях. То ему хотелось стать святым отцом, замечательным архиереем, появляться в золотых одеяниях, которые не чета любому врачу, а то его тревожили разные мирские соблазны, в частности – военная служба. О ней так много говорилось по всему тогдашнему Киеву. Это было время знаменитых походов императорской армии, время подвигов графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, графа и светлейшего князя Григория Александровича Потемкина и генералиссимуса Александра Васильевича Суворова…
Кто знает, чем бы это все могло обернуться. Можно только с уверенностью сказать, что данный молодой человек всегда и везде показал бы себя с наилучшей стороны.
Да только в это время по академии вдруг пронесся слух, который заставил его припомнить о своем отроческом желании сделаться непременно «фершалом». А новые слухи гласили, будто бы в Киевской академии получена из далекого Бурха (Петербурга) строгая бумага. В ней академическое начальство вычитало строгий приказ прислать туда пять наилучших учеников, почитай – самых крепких знатоков латыни, которые вскорости будут отправлены за рубеж славного русского отечества.
Конечно, в числе избранников оказался и Данило Велланский. Надо сказать, что он теперь с гордостью носил это имя, данное мимоходом паном Белозерским…
В Санкт-Петербург он приехал с единственной целью – только посмотреть на этот город и даже с большим опасением, что не успеет как следует разобраться, разглядеть его диковины и редкую красоту, о которой уже все говорили еще в древнем Киеве, – однако задержался в нем он на целых шесть лет.
Вскоре после его приезда скончалась царица Екатерина, а новый самодержец, Павел I, счел все это ненужной затеей посылать своих российских подданных в Европу, особенно – в ненавистную ему Францию, где уже вовсю бушевала какая-то странная революция.
Иной бы юноша, оказавшись в подобной ситуации, опустил бы в отчаянье руки, да только не Велланский. Не желая терять попусту время, он устроился на учебу в хирургическую лекарскую школу, дорога в которую была уже хорошо известна его землякам. А тут еще обе медицинские школы в столице вошли в состав только что образованной Медико-хирургической академии, – и он, совсем для себя незаметно и неожиданно – превратился в ее студента!