И надо же такому случиться, что судьба приготовила Алеку настоящий королевский подарок. Он получил наследство, завещанное ему дядей Джоном, что предоставило ему возможность поступить в медицинскую школу при госпитале Святой Марии, входившую тогда в состав Лондонского университета.
Несмотря на, казалось бы, отсутствие всякой систематической подготовки, Александр Флеминг довольно вскоре обнаружил замечательные знания, добытые, главным образом, в результате самостоятельных занятий и доступные ему по причине его исключительно светлого ума. Последовавшие затем долгие годы учебы вскоре принесли свои плоды. Очевидно, что-то такое передалось ему от брата. Уже в самом начале XX века неутомимый Флем, как называли теперь его однокурсники, был удостоен звания лекаря.
И все же окончательным сроком завершения его университетского образования все биографы, в один голос, считают только 1908 год, хотя судьба его еще задолго до этих дней уже теснейшим образом была связана с лабораторией при госпитале Святой Марии.
В указанной лаборатории, под руководством талантливого ученого Алмрота Райта, Флемингу открылись все тонкости микробиологии. Окунувшись в море науки, изучал он все бактерицидные свойства крови, добирался даже до сути сульфаниламидных препаратов, на которые тогда возлагались огромные надежды, изучал различные способы лечения ран, вникал в тайны иммунобиологии и во всякое такое прочее.
За это время он успел и жениться… Супругой его стала Сара. Сара Флеминг.
Но вот, наконец, была поставлена последняя точка в отшумевшей мировой войне. Итоги ее оказались весьма неутешительными для врачей. Вопрос о том, как бороться с инфицированием ран, – почти и не сдвинулся с места. И с этим, естественно, по-прежнему не мог смириться Александр Флеминг.
А в чем же виделась тогда возможность подобного решения?
В то время в медицинской науке существовало два очень перспективных направления. Одно из них представляло собою так называемую фагоцитарную теорию, разработанную еще русским ученым Ильей Ильичем Мечниковым. Учение его базировалось на признании биологических защитных свойств всякого живого организма, способного защитить себя от любого инфекционного начала, нуждающегося только лишь в разумной поддержке со стороны врача.
Теперь же, воспользуемся молчаливым согласием-позволением добросовестного читателя этой книги и отвлечемся чуть в сторону, чтобы сказать хотя бы несколько слов об Илье Мечникове.
Илья Ильич Мечников родился на Украине, близ уездного города Купянска (в нынешней Харьковской области). Произошло это, довольно радостное для его родителей событие чудесным весенним днем – 15 мая 1845 года. Детские годы его промелькнули в тамошнем имении отца, отставного гвардейского офицера. От талантливого мальчика, с золотой медалью вышедшего из стен 2-й Харьковской гимназии, – всеми современниками ожидалось что-то необычное. И он, в самом деле, начал оправдывать все их ожидания. За два года юноша справился с программой естественного отделения физико-математического факультета Харьковского университета. Завершив свое высшее образование, он очень вскоре, еще в девятнадцатилетнем возрасте, защитил и свою докторскую диссертацию…
Однажды Мечников очутился на берегу Средиземного моря в компании с Александром Онуфриевичем Ковалевским, впоследствии тоже ставшим замечательным исследователем, оказавшим большое влияние на отечественную науку…
Молодые люди, поначалу, сами того не ведая, зачем они так поступают, собирали удивительных морских существ. Их интересовало устройство этих бесхитростных обитателей моря, которые навевали им особые мысли. Наблюдения, действительно, очень способствовали существенным дальнейшим открытиям в области естественных наук.
Эти, пока что вроде бы праздные наблюдения, и заставили молодого Илью Мечникова обратить внимание на наличие у морских звезд каких-то загадочных клеток. Обнаруженная, но так и неразгаданная пока что тайна уже не оставляла молодого исследователя. И когда судьба вторично предоставила ему возможность оказаться в теплых морских краях, – он отважился на эксперимент, не прибегая при этом ни к каким лабораторным уловкам или приспособлениям. Сорвав веточку с ближайшего розового куста, он сковырнул с нее несколько острых колючек и быстро воткнул их в податливое тельце морской звезды.
Как и предполагалось, как и подсказывало ему глухое предчувствие, уже на следующий день им было замечено, что все, так называемые свободные клетки в теле подопытной звезды, назначение которых было по-прежнему ему непонятно, окружили этот чужеродный для них предмет, явно стараясь его изолировать, уничтожить. Непонятные доселе клетки обладали четкой защитной функцией, предписанной ее величеством, самой природой.
Дальнейшие наблюдения над морскими существами, в конце концов, и привели Мечникова к обоснованию выдвинутой им теории иммунной защиты любого живого организма. Именно такую функцию в теле человека, доказал он, выполняют белые кровяные шарики, лейкоциты. Окружив чужеродное тело, в том числе и внедрившийся в него болезнетворный микроорганизм, лейкоциты, ценой собственной гибели, уничтожают всякое патогенное начало. В данном случае они сами выступают фагоцитами, то есть пожирателями всего опасного, попавшего в тело (от греческого глагола φάγω – пожираю). Таким вот образом Мечников открыл явление иммунной защиты, которому он дал, впоследствии, название фагоцитоз.
Фагоцитарная теория иммунитета впоследствии была изложена им, достаточно молодым еще человеком, в специальном его труде «Невосприимчивость в инфекционных болезнях» (1901). Лейкоциты, еще недавно считавшиеся пассивными статистами при всех воспалительных процессах или даже способствующими им факторами, оказались, на самом деле, весьма активными защитниками не только человека, но и всех высших живых существ.
За свои труды Мечников был удостоен Нобелевской премии (1908), вместе с Паулем Эрлихом, создавшим так называемую теорию боковых цепей, согласно которой у клеток имеются антигенспецифические рецепторы, которые, под действием антигена, высвобождаются в качестве антител. Награда Илье Мечникову оказалась уже второй Нобелевской премией в копилке русских медиков (после Павлова).
Надо сказать, что уже в 1883 году Петербургская Академия наук избрала Мечникова своим членом-корреспондентом, однако в 1887 он уехал за границу, где познакомился с Луи Пастером, Робертом Кохом. С 1888 года и до конца своих дней Мечников жил и работал в Париже, в Институте Пастера.
В Париже он и умер. Урна с его прахом до сих пор хранится в Институте Пастера.
Сторонником подобного направления в науке, тесно связанного с внутренними ресурсами организма, был и Алмрот Райт, руководитель лаборатории, в которой трудился Александр Флеминг.
Надо всячески усиливать способность к самозащите любого человеческого организма, настаивал Райт.
Другая, противоположная этому утверждению, теория, тоже развивающая учение о защите организма от инфекции, базировалась на химии. Ее основоположником явился германский ученый Пауль Эрлих. Начиная с 1891 года, будучи экстраординарным профессором Берлинского университета, он приступил к непосредственной разработке принципов лечения инфекционных болезней путем применения химических веществ, которые способны были воздействовать непосредственно на конкретного возбудителя. Эрлиху удалось предоставить в распоряжение врачей чудодейственный препарат, основанный на соединениях мышьяка. Ради получения этого лекарства, названного им самим сальварсаном (от латинского глагола salvare – спасать и латинского же имени существительного arsenicum – мышьяк), ему и его сотрудникам пришлось синтезировать свыше 600 соединений данного металла, и лишь 606-е среди них оказалось пригодным для лечения сифилиса.
Впоследствии, правда, был получен так называемый неосальварсан, иначе препарат 914, цифра при котором, естественно, говорит о еще больших стараниях Пауля Эрлиха и его беззаветных сотрудников.
Идея о воздействии химических препаратов на организм человека с целью помочь правильному его функционированию, – крепко сидела еще в голове у Парацельса, как помним, – ярого сторонника данного метода, однако противники его, в частности названный нами Алмрот, как огня боялись химических препаратов, полагая, что они губительно действуют на прочие, живые ткани. Для этих ученых ничего не значили призывы Парацельса наиболее тщательно подбирать дозу того или иного вещества, поскольку одно и то же вещество может стать как ядом, так и вполне целебным снадобьем.
Что же, после окончания войны Флеминг, с еще большей мотивацией, приступил к поискам средства спасения от инфекции. Крен, произошедший в его сознании, еще более четко определился в пользу химиотерапии.
Алмрот Райт, не признавая подобного увлечения своего невольного протеже Флеминга, пытался все же примирить оба направления, выдвигая нечто промежуточное, так называемую опсоническую теорию, название которой происходит от древнегреческого глагола οπσονίζω, что в переводе означает просто «приготовляю обед».
Сам Райт был твердо уверен, что природные силы организма еще быстрее справятся с болезнетворным началом, так сказать, «съедят» его, если им в надлежащем виде приготовить все то, что им положено съесть. А сделать это можно лишь при помощи различного рода вспомогательных веществ, так называемых ферментов. Задача ученых, полагал Райт, заключается в более тщательном подборе как раз этих ферментов.
Проводя свои бесконечные опыты, Флеминг отличался исключительной любознательностью, которая совмещалась в нем с какой-то прямо-таки мужицкой бережливостью. Ему никогда не хотелось расставаться с вещью, которая хранила на себе его труд, которая во что-нибудь ему обошлась. Именно таким и увидел Флеминга один из его сотрудников. Однако это свойство как раз и способствовало тому, что Флеминг смог совершить свое первое серьезное открытие, сильно продвинувшее его по пути к своему величайшему достижению.