[Альтернативная версия решения у ехать]
«Мартин, милый, – сказала Ли однажды, входя к нему кабинет, – я хочу уехать на время». На Мартине был банный халат, накинутый на майку, и мятые штаны хлопчатобумажной ткани.
«Уехать куда?» – спросил он, отставив с колен пишущую машинку.
«Ну, отправиться путешествовать – путешествовать по Европе».
«Однако, милая моя, мы об этом уже говорили. В следующем году, когда книга будет закончена, мы оба поищем преподавательскую работу за границей. Все решено».
«Не могу я ждать! – вскричала она. – Вечно в следующем году, все в следующем году, а в результате ничего не происходит. А мы отсиживаем задницу в этой крысиной норе и становимся почтенными гражданами с отвислым брюхом». – Она замолчала, осознав, что имела в виду не «нас» и что этот выпад был абсолютно ничем не спровоцирован.
Она была беспокойной, нежной, слезливой девушкой, когда вышла за него замуж; теперь она была своенравной, слабой, выплакавшей все слезы женщиной, полной преждевременной горечи… как Мартин зависел от нее в своей работе…
[Возвращение к первой версии]
В Нью-Йорке она знала нескольких людей – издателей, университетских преподавателей, общих с Мартином знакомых, но ей вовсе не хотелось видеть их теперь, когда она была одна, так что, приехав в город, она никому об этом не сообщила, и никто не пришел провожать ее на корабль. Однако проснулась она поздно и чуть не проспала назначенное на 11 утра отплытие.
[Альтернативная версия отъезда]
…Она испытывала дикое желание ехать в Европу, и все европейские мифы эхом отзывались в ее голове. Растленная Европа, усталая Европа, безнравственная Европа. Та, что ощущала себя не по годам развитой в двадцать четыре года, теперь чувствовала свою тяжеловесную невинность и хотела, чтобы невинность ее похитили.
Я жила в грезе невинности, шептала она, с палубы корабля, из ночи в ночь окидывая взглядом морщинистый, испещренный лунными бликами океан.
Моя невинность вызывает у меня рыдания.
Я – пациент, говорит она. Я врач и пациент одновременно. Но в качестве лекарства я прописываю себе не самопознание. Не станем обманываться, я стремлюсь к максимуму самопознания, но не в нем моя цель. Силы, силы я ищу. Силы не чтобы вынести – такая сила у меня есть, и она сделала меня слабой – но силы, чтобы действовать —
[Возвращение к первой версии]
Вначале она поехала в Англию и провела одинокий, освежающий семестр в университете, общаясь со студентами начальных курсов, немного работая, вновь открывая для себя – словно ей было шестнадцать – радости флирта и одиночества. Однако эта атмосфера была слишком похожа на мир, окружавший ее в Америке, – жесткий карьеризм университетских кругов, велеречивость. Ей надоели болтовня, книги, интеллектуальное «производство», мерная походка профессора.
В декабре она поехала в Париж на каникулы, намереваясь вернуться в Оксфорд через шесть недель, но так и не вернулась, и в Париже у нее случился роман, причем она вступила в связь так же просто и безоговорочно, как просто и бескомпромиссно она отказывалась от собственных сексуальных потребностей на протяжении многих лет. Этот мужчина в Париже был всем, чем не был Мартин: он ее не любил и совершенно не выказывал к ней нежности, физически или словесно. Но она приняла его во имя их занятий любовью, которые отличались неистовством, глубокой чувственностью и не были отмечены слезливой личной привязанностью.
Ах, думалось ей, я сыта по горло вечным растворением и взаимопроникновением двух «я» – включая мое собственное; так щедро и великодушно она отпускала любовнику его безразличие.
Ее парижский любовник – также американец, проживший в Париже уже почти десять лет, – разочаровался в интеллектуальности и теперь стал убежденным «антиинтеллектуалом». Он приехал в Париж, чтобы писать картины, но теперь рисовал очень мало и все же жил в этом мире, и любовницы его были художницами или ваятельницами…
…Хэзлитт постоянно говорил о своей прежней любовнице, художнице-испанке Марии – роскошной, примитивного склада женщине, обладающей колдовской чувственностью. Их связь длилась три года, хотя жили они вместе только периодами. Она оставила его и Париж за три месяца до приезда Джудит [здесь Ли превращается в Джудит – кстати, это имя носила и младшая сестра СС], а он все еще был безудержно и слезливо в нее влюблен…
[Текст внезапно обрывается на середине повествования, после чего следует лишь одна запись.] сексуализация жизни, в данном случае, взгляд на мир через троп… сексуальная привлекательность, сексуальное приключение, сексуальное фиаско
Моя эмоциональная жизнь: спор между жаждой приватности и потребностью погрузиться в страстные отношения с другим. Обратите внимание, что с Филиппом я не знаю ни того ни другого, ни частной жизни, ни страсти. Ни возвышения себя, возможного только посредством приватности и одиночества, ни великолепной, героической, прекрасной утраты себя, сопровождающей страсть.
Вот еще одна причина делать Сами Знаете Что. Но рассудок не подвигнет меня на это, только воля.
Я пропускаю этот день как слишком болезненный + проблематичный для комментариев. Семь лет – долгий срок, правда, милый? Целая жизнь, это точно. Я отдала тебе свою молодость, слабость, надежды. Я отняла у тебя твою мужественность, твою самоуверенность и силу – но (увы) не твои надежды.
Вчера вечером смотрела невероятный фильм – «Les Maitres fous»[14] – о культе Хаука (1927) в Аккре. Мир как драматическое представление. Образ умершей, богатой церемониями цивилизации глазами фантастического, наивного, живого варварства… После этого африканского фильма – шведский «La Nuit des forains»[15]. Длинная беззвучная череда кадров в начале фильма – одна из самых напряженных + прекрасных в истории кинематографа, лишь немного уступающая по значению одесской лестнице в «Потемкине». Остальной фильм – это, скорее, разрядка напряжения, хотя сделано очень хорошо. Замечательный крупный план лица актера + девушек.
[О Париже]
Город. Город как лабиринт. (В сельской местности лабиринтов нет.)
Это меня и привлекает, среди прочего.
Город вертикален. Местность (+ пригороды) горизонтальны.
Я «вправляю» себя в город…
Искусство города: знаки, реклама, здания, униформы, представления, в которых не участвуешь.
Город основан на принципе, что времена года (природа) не имеют значения, не должны иметь значения. Отсюда автоматическое кондиционирование воздуха, центральное отопление, такси и т. д. У города нет времен года, но в городе контраст между днем и ночью резче, чем в деревне. Город преодолевает ночь (благодаря искусственному освещению + искусственной общительности людей в барах, ресторанах, на вечеринках), он использует ночь – тогда как в деревне ночь остается неиспользованной, это время со знаком минус.
Важное обстоятельство прогресса: с появлением автомобиля, изгнанием животных из города разве можно представить себе города, напитанные вонью конского навоза?
Деревья, растущие из панели. Мертвая природа, очерченная, подстриженная. Игры на асфальте.
Полицейский – проводник в лабиринте настолько же, насколько он защитник общественного порядка.
Пределы общения в городе. Приватность (следует отличать от одиночества) – сугубо городское творение.
Небо, как его видишь в городе, – это негатив. А здания – нет.
Долг, ответственность. Эти слова и в самом деле что-то значат для меня. Однако, признав, что у меня есть обязанности, не должна ли я безжалостно воспринимать их как противоположность своим склонностям? Могу ли я признать, что у меня есть обязанности, не зная, в чем они состоят? Могули я распознать обязанности, не выполняя их?
Чтобы понять мир, на него нужно смотреть, выйдя за пределы собственных чувств. В этом естественное различие между пониманием и действием, хотя оно и может быть стерто – как это делает Жид, вводя понятие «acte gratuit»[16].
Я орошаю свой бесплодный разум книгами.
Непроницаемый беспорядок человеческих отношений.
Г. считает мои добродетели изъянами [вначале СС написала «пороки», затем вычеркнула слово] (Я недостаточно интересна, чтобы иметь пороки.) Отставив все ее разъяснения, сумятицу и оборонительные приемы, возможно ли такое? Например, рассмотрим феномен честности. Зачем быть честной? Откуда это сладострастное стремление обнажиться, стать прозрачной? Оно отвратительно, если проистекает из необходимости вызывать жалость в других.
Чувство реальности = ощущение, что вещи должны быть такими, какие они есть. (Спиноза, стоики.) Во мне оно обладает терапевтическим свойством, но преждевременно. Я нашла лекарство еще до того, как заболеть.
Цена свободы – несчастье. Я должна исковеркать свою душу, чтобы писать, быть свободной.
Номиналистическое отношение к объектам в докубистском искусстве.
Кандинский вряд ли выдерживает сравнение с Клее. (Выставка акварелей + гуашей (1927–1940) Кандинского в прошлую субботу днем, в галерее Мегт, с Г.). Но вот что интересно: предчувствие + ожидание форм XX века: геометрия телевизионных антенн, пусковые площадки ракет, внутренности машин (тоньше, чем у Леже); орбиты спутников + космическое пространство…
Кэтрин Хепбёрн – зачесанные назад волосы, тонкая, даже костлявая фигура; строгие наряды, закрытые блузки; решительные манеры; открытая и робкая улыбка. Воплощение феминистского идеала женщины. (Интересно, что она всегда была любимой голливудской актрисой Филиппа.) Если образцовые независимые женщины, образы феминизма, гомосексуальны – Гарбо, Хепбёрн, де Бовуар (так утверждала сегодня Аннетт [Майклсон, кинокритик и филолог]) – умаляет ли это обстоятельство дело феминизма?