Хватит делать из этого дневника хронологию моей связи с Г.! В образе отражается образ образа… Довольно и того – точнее, слишком много и того, – что я люблю ее, что я наслаждаюсь, созерцая ее, что иногда, пусть и крайне редко, мы занимаемся любовью и что… Однако повествование о всех падениях и взлетах, в некотором смысле, искажает их, и я ввожу себя в заблуждение, начиная думать, что все это реально, что все может быть реально. Хватит играть в эту игру или пытаться в нее играть. Подсчитывать очки – ошибка…
… Мы ладим (когда мы ладим), только если она или мы оба пьяны. Так, должно быть, она была пьяна в то раннее воскресное утро, три недели назад, когда она + я и Паула + Джерри вернулись сюда и легли в кровать, и она ударила меня по лицу и расцарапала мне спину и кричала, что ненавидит меня + мне она была отвратительна, а я всхлипывала и пыталась ударить ее и не могла этого сделать… А потом в течение пяти дней все было нормально, и мы снова были любовницами, впервые после того декабрьского дня в комнате Видала, – однако к концу недели, ко времени вечеринки 8 марта все кончилось. Синяку меня на лице побледнел и наконец исчез так же, как интимная теплота между нами… исчезло редкостное перекрестие моего и ее воображения. Нечто вспыхнуло вновь на следующий день, на вечеринке у Мари и Пьера, а затем погасло совсем.
…Вчера вечером невероятный фильм в «Синематеке», «Глупые жены» Штрогейма. Донжуанские мотивы – великолепный сластолюбец Штрогейм, его военно-сексуальные наряды и садистские замашки. Непристойность не признается за приемлемую тему в американских фильмах – а этот человек был ассистентом [Д.В.] Гриффита!
После двух недель в Испании (Мадрид, Севилья, Кадис, Танжер) я вернулась в Париж… Почему я не взяла с собой этот дневник? Потому что знала, что Г. берет свой, и мне представилась гротескная картина, как мы с ней живем в одном номере и пишем другу друга на глазах – созидая свое частное «я», расцвечивая свой частный ад…
Дела обстояли лучше + хуже, чем я ожидала – Мы не ссорились (если не считать одного нелепого дня в Севилье: она была со мной днем, а после мое лицо выдало меня, мое отчаяние + ощущение, что меня отвергли, а она восприняла это как то, что отвергли ее) и не были близки по-настоящему… Я не могла избавиться от мысли, что она несчастлива, что Испания и испанский язык напоминают ей о жизни с Ирэн. Мы были вежливы друг с другом и очень разъединены…
…Коррида в Севилье, как меня чуть не вывернуло наизнанку, когда первый бык упал на песок. Вторник в Мадриде, как картины Босха и музыка фламенко всю ночь кипели у меня в голове… На солдатах во время шествий в Севилье каски сродни нацистским.
У меня болит левая пятка, истерзанная новой обувью, которую я купила за день до отъезда, – закусочная близ Каррера-Сан-Иеронимо – кошмарный вагон третьего класса в поезде до Севильи с 6 грязными, скабрезными испанскими «vitelloni»[25] («Норман Мейлер», «Клерк», «Кларк Гейбл», «Толстый дружок», мерзкий тип с «bota» [бурдюком для вина] на противоположной скамье у окна) – стою на мосту Триана днем в субботу в ожидании «paso» [деревянная фигура, выносимая во время пасхального шествия], которая так и не появилась, – все время чувство голода, может быть из-за тревоги и сомнений, а стоило ли мне приезжать, и оживления + грусти + удовольствия, все вместе, – беспокойная сумятица чувств…
Покупка кроссовок под вечер в среду в Мадриде – запах ладана и воздушной кукурузы во время процессий.
Кадис – самый красивый город из всех, что я видела в Испании, – центр очень чистый и современный, и тишина прекрасной, печальной бедности вдоль мола. Город элегантных, но скромных площадей, множества узких пешеходныхулиц, детей и моряков, и моря, и солнца.
– Наши прогулки вдоль мола и следовавшие за нами босоногие дети.
– Полнотелый молодой официант в ресторане (наш первый вечер в Кадисе), который просил Г. о свидании.
– Поездка в конном экипаже до гостиницы.
Автобусная поездка из Кадиса в Альхесирас, когда Г. сообщила мне прозвище («пап» от pulpo [осьминог]), которым Ирэн + она называли друг друга, – потом рассердилась на меня + на себя, за то, что поделилась интимной подробностью.
Креветки в кафе на набережной Альхесираса…
Г. досадует, потому что меня взволновал вид Гибралтара с корабля.
…Пара лесбиянок в Танжере – Сэнди, худая, светловолосая, университетского вида «хозяйка» и Мэри, большой нос и груди, португалка.
…Коричневый кожаный бумажник с золотым тиснением, [который] Г. купила на рынке Сокко – пьем чай с мятой + слушаем трех арабских музыкантов, сидящих на корточках в центре кафе, что в султанском дворце.
Запахи Севильи – ладан, воздушная кукуруза, жасмин и «чуррос».
Банальность и доминирование – написала я однажды в Университете Коннектикута [СС преподавала там за несколько лет до написания этих строк\ и была права…
Аристократизм чувствительности, а также аристократизм интеллекта. Мне совсем, совсем не нравится, когда со мной обращаются как с плебейкой!
Нужно обладать достаточно обширным «я», чтобы поддерживать свою чувственность. Если б я была чувствительна (т. е. показывала, что понимаю настроение Г., знаю, что она обо мне думает), я никогда не посмела бы ее обнять…
Влюбленность – тонкое, острое, незабываемое ощущение единственности другого. Нет никого, кто танцует, как она, грустит, как она, красноречива, как она, глупа и вульгарна, как она…
Меня утомляет присутствие Барбары. Я люблю Г. слишком страстно, моя любовь к ней слишком сексуальна, чтобы не испытывать неприязни – все больше и больше – к этим трем сестрам, к дылде-актриске, хотя присутствие Барбары и отвлекает Г. +, возможно, делает ее более терпеливой со мной.
Я больна, меня лихорадит, я теряю себя. Эта страсть – болезнь! Только я успею подумать, что взяла себя в руки, что выздоравливаю, как она восстает и дает мне под дых… Мне казалось, что я в меньшей степени влюблена в Г.; поистине эта связь растлевает меня, а ее непрекращающиеся нападки на мою самость – будь то вкусы в еде (вспоминаю тот день в Севилье, прогулку вниз по Сьерпес, когда я выпила миндальный коктейль, а она заявила, что у меня «неизощренный вкус»), взгляды на искусство, мнения о людях или сексуальные потребности – оскорбляют мою любовь. Я говорю себе, что она уничтожает мою любовь к ней враждебностью и пошлостью, что следует только допустить разрыв, и я сразу почувствую грустную свободу. Но это не так…
Прочитала «Вешние воды» Хемингуэя; «Обломова» [Ивана Гончарова]; «De Profundis» [Оскара Уайльда].
«Любой суд есть суд над чьей-либо жизнью, и любой приговор – это смертный приговор» (Уайльд).
Трудно описать чувства, которые охватили меня, когда я увидела знак – «Дахау, 7 км»… мы мчались по автобану в Мюнхен в машине голландца-антисемита!
Пассивная активность, активная пассивность.
Я обращаюсь к Г.: «Тебе, скорее всего, наскучила ты сама. Невозможно строить жизнь вокруг эмоционального и сексуального туризма. Человеку нужно призвание…»
Туризм, в сущности, это пассивная активность. Вы вводите себя в некую обстановку – ожидая почувствовать волнение, интерес, или развлечься. Вы ничего не привносите в ситуацию, окружающая вас обстановка заряжена сама по себе.
Туризм и скука.
Мюнхен.
Небо, мощенное булыжными облаками.
Поэзия развалин.
Широкие, пустые, асфальтовые улицы; безымянные новые здания кремового цвета; американские солдаты с толстыми шеями и толстыми жопами рыщут по улицам в длинных автомобилях пастельных цветов.
Фрауэнкирхе с двумя башнями, что смотрятся как женская грудь.
Какая разница между участью здравомыслящего человека в мире сплошных безумцев и участью человека, который безумен, тогда как все вокруг здоровы?
Никакой.
Их участь одинакова. Безумие и здравомыслие тождественны – в изоляции.
[Этой записи сопутствует набросок автопортрета в лежащей позе]
… Не искать в абстрактных картинах формы, сцены, которые на них можно различить. То есть созерцать картину в буквальном, а не пластическом ключе. Правда, в таком случае о них нечего или мало есть что сказать…
Прочитала после возвращения из Германии: [Альберто] Моравиа, «Полуденный призрак» + Фолкнер, «Святилище». Перечитала чудесную «Меланкту» [Гертруды] Стайн.
Заметки о Брехте: совершенный реализм в игре, захватывающее дух правдоподобие в костюмах, жестах, прическах, мебели (например, в сцене с гитлерюгендом в «Страхе и отчаянии [в Третьем рейхе]» прическа матери действительно соответствует моде 1935 года, а отец читает подлинный экземпляр «Фолькишер Беобахтер» [нацистская газета] того времени). Однако реализм обрамлен, заключен в нечто большее, так же как актеры играют на помосте, установленном на сцене, своего рода малой сцене, стоящей на большой.
Афины
У каждого человека своя тайна.
То, как человек танцует под музыку бузуки, выражает его тайну. Он молится про себя. Он умилостивляет собственную тайну, он переносится в незримые пределы, он испытывает катарсис.
Танцующий будто в дурмане. Он играет на грани равновесия. Он – змея, извивающаяся кольцами. Он – птица; он вращает руками так, будто это крылья. Он – зверь; он опускается на четвереньки.
Танцующий хлопает себя по ляжке или щиплет себя, чтобы удержать власть над состоянием одержимости.