Пока один танцует, остальные смотрят. Каждый танцует в одиночку. Зрители шипят, чтобы отогнать нечистых духов. Когда танец закончится, они, может быть, выпьют за здоровье танцора; они не аплодируют, так как это не представление.
Певица бузуки, небольшого роста женщина с большой головой и короткими руками, и голосом – не то ведьминским, не то детским, что плачет, и молит, и ликует, и скулит…
Пробовать новый город – все равно что пробовать новое вино.
Незаконная любовь – самая совершенная.
Тесная связь между паранойей + чувствительностью. «Терапевтическая апатия» [маркиза де] Сада.
Нью-Йорк: вся чувственность превращается в сладострастность.
…Жизнь с Г. означает тотальную войну против моей личности – моих чувств, моего разума, всего, кроме моей внешности, которую не критикуют, а презирают.
Но мне, думаю, это полезно, и неважно, что критика исходит от человека, которого я люблю. За годы жизни с Филиппом я разбаловалась. Я привыкла к его вялому преклонению передо мной, перестала быть жесткой с собой и считала свои изъяны достойными любви, коль скоро их любили. Однако это правда – как с гневом утверждает Г. – я не слишком восприимчива к другим людям, к их мыслям и чувствам, хотя и уверена, что мне присущи сострадание и интуиция. Мои собственные чувства притупились, особенно что касается обоняния. Возможно, это было необходимо, это обращение вовнутрь и омертвение моих чувств, моей остроты. Иначе я бы не выжила. Чтобы сохранить рассудок, я стала несколько более флегматичной. Теперь мне нужно подвергнуть риску свое здравомыслие, вновь обнажить дремлющие нервы.
Кроме того, я переняла у Филиппа множество расхолаживающих привычек. Я научилась быть нерешительной. Я научилась говорить повторами, повторять одно и то же наблюдение или предложение (потому что он не слушает, потому что ничего не выполняется, если об этом не говорить много раз, потому что его однократное согласие на что бы то ни было не воспринимается им как обязательное).
Филипп в высшей степени невнимателен в отношении мыслей и чувств людей, находящихся в его присутствии (вспомнить только фиаско на собеседовании с [профессором Фрэнком] Мануэлем в Брандейсе 6 лет назад), в отношении того, что их заботит и т. д. Я также стала менее чувствительной – несмотря на все «вскрытия» в машине после вечеринок, собеседований и конференций, когда я пыталась научить его быть более внимательным к окружающим.
Наконец, Ф. привил мне свою идею любви – представление о том, что один человек может владеть другим, что я могу быть продолжением его личности, а он – моей, ну а Дэвид – продолжением нас обоих. Любовь, которая обнимает, пожирает другого, режет сухожилия воли. Любовь как жертвоприношение собственной личности.
У меня томные жесты, например то, как я расчесываю волосы, неспешность походки, – Г. права, хотя и не права в том, что ненавидит меня за это.
Помни. Мое невежество не [дважды подчеркнуто в дневнике] очаровательно.
Лучше знать названия цветов, чем по-девичьи признаваться в том, что я ничего не знаю о природе.
Лучше иметь развитое чувство направления, чем описывать, насколько часто я теряюсь.
Эти признания звучат как похвальба, но хвалиться тут нечем.
Лучше быть знающей, чем невинной. Я больше не девочка.
Лучше быть решительной, волевой, нежели вежливой, уступчивой, полагающейся на выбор другого.
Признавать свои ошибки, когда вас обманули или использовали, – это роскошь, которая бывает доступна крайне редко. Может создастся впечатление, что люди вам сочувствуют; в действительности они немного вас презирают. Слабость заразна, и сильные люди обоснованно сторонятся слабых.
Ф. шлет мне письма, полные ненависти, отчаяния и самодовольной уверенности в своей правоте. Он говорит о моем преступлении, моей шалости, моей глупости, моем сибаритстве. Он рассказывает мне, как страдает Дэвид, рыдающий, одинокий, как я вынуждаю его страдать.
Никогда не прощу ему муки Дэвида и то, что из-за его сцен мой малыш весь этот год страдал больше, чем это было необходимо. Но я не чувствую за собой вины, я думаю, что эти раны Дэвида не слишком серьезны. Малыш, хороший мой мальчик, прости меня! Я все возмещу тебе, ты будешь со мной рядом и я сделаю тебя счастливым – но правильным образом, не узурпируя тебя, не сходя сума из-за каждого твоего шага, не пытаясь жить в тебе по уполномочию.
Филипп низок. Между нами будет война не на жизнь, а на смерть – за Дэвида. Я это приняла и не поддамся жалости, потому что на кону его жизнь или моя.
Его письма – это вой боли и жалости к себе. Мольба, сводящаяся к угрозе; та же угроза звучала в словах старой еврейской матери (матери его и Марти [младший брат Филиппа Риффа]), обращенных к сыну или дочери, которых она держала в плену: «Оставь меня – или женись на этой шиксе [Мартин Рифф женился на католичке] – и у меня будет инфаркт, или же я убью себя». Ф. пишет: «Ты – не ты. Ты – это мы…» Засим следует каталог его несчастий и недугов – рыдания, бессонница, колит. «Я умру до сорока лет».
Вот именно! Вернувшись к нему, я перестану быть собой. Вряд ли можно было выразиться точнее. Наш брак – это череда актов самосожжения, его во мне, меня в нем, нас обоих в Дэвиде. Наш брак, брак, институт семьи, который «объективен, справедлив, естественен, неизбежен».
Дельфы
Фантастические горы и розоватые утесы, море, лениво лежащее в долине, будто на дне огромной чашки, запах сосен, серые мраморные колонны, лежащие на боку, словно бревна, наполовину утопленные в землю, стрекот цикад, колокольчики и крики ослов (их подложная мука), эхом отскакивающие от скал, смуглые усатые мужчины, жаркое солнце, серебристо-зеленые переливы олив, высаженных на террасах холмов, улыбчивые старухи…
Мне кажется, что я смогу жить без Г., в конце концов…
Афины
Афины послужили бы отличным фоном для повести о путешествующих иностранцах. Здесь много ладных, привлекательных декораций.
Пухлые афинские гомосексуалисты-американцы, пыльные улицы с вечной стройкой, по ночам группы музыкантов бузуки в садиках у таверн, тарелки густого йогурта с нарезанными помидорами и зеленым горошком, смоляное вино, огромные такси-«кадиллаки», мужчины среднего возраста, гуляющие или сидящие в парках, перебирая янтарные четки, продавцы жареной кукурузы, расположившиеся на перекрестках улиц подле своих жаровен, греческие матросы в тесных белых штанах и широких черных кушаках, клубничные закаты над афинскими холмами, как они видны с Акрополя, старики на улицах, сидящие у весов и предлагающие взвесить вас за одну драхму…
В репертуаре нашего брака не осталось незадействованных (больших) эмоциональных жестов – лишь сужающиеся кольца неудовлетворенности + зависимость друг от друга.
1959
Безобразность Нью-Йорка. И все-таки мне здесь нравится, даже «Комментарий» [журнал, в котором СС начала служить редактором и для которого писала статьи и рецензии]. В Нью-Йорке чувственность в полной мере оборачивается сексуальностью – так как органам чувств не на что реагировать, здесь нет ни красивой реки, ни домов, ни людей. Ужасные запахи улицы и грязь… Ничего кроме еды (и то далеко не всегда) и неистовства в постели.
Приспосабливаться к городу или вынудить город полнее соответствовать тебе самому.
Читаю «Преступление и наказание» и «Мильтона» Блейка. Хочу читать Аполлинера.
[В нижеследующей записи без указания даты, безусловно относящейся к весне 1959 г., говорится об Элиоте Коэне, первом редакторе журнала «Комментарий», где СС начала работать после переезда в Нью-Йорке январе того же года. К концу жизни, и в период, когда в журнале работала СС, Коэн начал сходить с ума.]
Элиот Коэн —
вся жизнь управляется страстью к манипулированию. На все смотрел в терминах власти и влияния. «Элиот обладал критическим умом. Он разбирался в людях. Ему нравилось окружать себя цельными людьми, использовать их». \Источникцитаты неизвестен, но не исключено, что это слова Мартина Гринберга, коллеги СС по «Комментарию».]
«наш занедуживший король-рыбак»
жена работала в «Маунт-Синай»[26]; сын Том – на телевизионной студии
Западная 85-я улица, д. 1. Вест-Сайд
его антикоммунизм в пятидесятых годах; коммунизм – в тридцатых
родился в Мобиле, штат Алабама открыл [критика Лайонела] Триллинга
Боб Варшоу [писатель, кинокритик в «Комментарии»],умирая на больничной койке, говорил о нем с Мартином [Гринбергом?], ненавидел его
Изобилие есть красота (Блейк)
Я в плохой форме. Выписываю слова; пишу медленно, изучая собственный почерк – выглядит нормально. Две водки с мартини в компании Марти Гринберга. Голова тяжелая. От курения горечь во рту. Тони и тип с творожным лицом ([публицист] Майк Харрингтон) болтают о Стэнфорд-Бине. Клейст замечателен. Ницше, Ницше…
Хороший оргазм и плохой оргазм.
Оргазмы бывают всех размеров: большие, средние, маленькие.
Женский оргазм глубже мужского. «Это знает каждый». [Фраза в кавычках, источник не указан] Некоторые мужчины никогда не испытывали оргазма; семяизвержение вызывает в них окоченелость.
Когда ебешь ты, и когда ебут тебя. Более глубокое переживание – дальше улетаешь – когда ебут тебя. То же относительно положения сверху и снизу. Годами И[рен] не испытывала оргазма находясь снизу, потому что (?) она не могла принять мысль о том, что целиком отдается, что ее «имеют».