на промискуитет…
Теперь я знаю себя чуть лучше… Я знаю, чего хочу в жизни, ведь все это так просто – и одновременно так сложно мне было это понять. Я хочу спать со многими – я хочу жить и ненавижу мысли о смерти – я не буду преподавать или получать степень магистра после бакалавра искусств… Я не позволю интеллекту господствовать над собой и не намерена преклоняться перед знаниями или людьми, которые знаниями обладают! Плевать я хотела на всякого, кто коллекционирует факты, если только это не отражение основополагающей чувственности, которую взыскую я… Я не намереваюсь отступать и только действием ограничу оценку своего опыта – неважно, приносит ли он мне наслаждение или боль, и лишь в крайнем случае откажусь от болезненного опыта… Я буду искать наслаждение везде и буду находить его, ибо оно везде! Я отдам себя целиком… все имеет значение! Единственное, что я отвергаю, – это право отвергать, отступать; принятие одинаковости и интеллект. Я жива… я красива… чего же еще?
Не думаю, что возможно отказаться от того, что я знаю теперь… Я страшилась рецидива, но, даже вновь погрузившись в рутинную обстановку, я не забыла того ответа, который явился мне на излете экстаза… Я наблюдаю за Ирэн, столь предсказуемой в сумятице своих чувств и попытках избежать меня… у нее такие тонкие губы… Грустно осознавать, насколько она несовершенна, какой несчастной она всегда будет… Дело не в том, что я ее разлюбила – дело в том, что она потускнела, ее затмили новые восхитительные горизонты, которые открыла мне Г…. Я приняла в жизни так мало правильных решений, а многие из этих последних основывались на ложных предпосылках… Мое письмо к Ирэн, например, содержало немало правды, хотя я и не преследовала цели истолкования столь громких фраз…
Любить свое тело и использовать его как следует – вот самое главное… Я знаю, что смогу, потому что я вырвалась на свободу…
Сегодня мне пришла в голову мысль – такая очевидная, совершенно банальная! Даже нелепо, что мне подумалось об этом впервые, – подкатила тошнота, я почувствовала, что нахожусь на грани истерики. Нет ничего, ничего, что удержало бы меня от какого-либо действия, – кроме меня самой… Что остановит меня, если я просто решу встать и уйти? Только самовлеченное давление со стороны внешних обстоятельств, которые, однако, представляются настолько значительными, что никогда и в голову не приходит попытаться уйти от них… И все же, что меня останавливает? Страх семьи – в особенности матери? Попытка уцепиться за безопасность и материальное имущество? Да, и то и другое, но этим дело и ограничивается… Что такое колледж? Я не научусь там ничему – так как все нужное я могу накопить сама – и всегда так и поступала, – а остальное – это тоска и зубрежка… Колледж подразумевает безопасность, потому что учиться легко и спокойно… Что касается матери, честно говоря, мне все равно – я просто не хочу ее видеть. Любовь к вещам – то есть к книгам и пластинкам – вот наваждение, которое преследует меня в последние несколько лет, и все же что мешает мне сложить свои бумаги, записные книжки и пару книг в небольшую коробку, отослать все в складскую контору в другой город, взять пару рубашек и джинсов, засунуть в карманы пальто чистую пару носков и пару долларов, выйти из дома – предварительно оставив байроническую записку миру, и сесть в автобус, идущий куда угодно? Конечно, в первый раз меня поймает и вернет в лоно растревоженной семьи полиция, но когда я уйду на следующий день, а затем снова и снова, они оставят меня в покое – я буду делать, что захочу! Значит, я заключаю с собой сделку: если меня не примут в Чикаго, этим же летом я уйду из дома – именно так, как описала. Если меня примут, я проучусь там год, но если что-то не будет меня удовлетворять, если я сочту, будто большая часть меня прозябает, тогда я уйду – боже мой, жизнь огромна!
Новыми глазами я обозреваю окружающую меня жизнь. Более всего меня пугает осознание того, насколько близко я подошла к соскальзыванию в академическую карьеру. Никаких усилий… нужно было бы по-прежнему получать хорошие оценки (вероятнее всего, я осталась бы в английской филологии – мне не хватает математических способностей для философии), остаться в колледже для получения магистерской степени, получить место ассистента профессора, написать пару статей о заумных, никому не интересных предметах, и вот, в возрасте шестидесяти лет, я штатный, уродливый и всеми уважаемый университетский профессор. Вот, пожалуйста, сегодня я просматривала в библиотеке список публикаций факультета английской филологии – большие (по нескольку сотен страниц каждая) монографии о разнообразнейших предметах, например: «Использование “ты” и “вы” у Вольтера», «Критика современного общества у Фенимора Купера», «Библиография трудов Брета Гарта в журналах + газетах Калифорнии (1859–1891)»…
Господи Иисусе! Куда же это я чуть не вляпалась?!
Сегодня наметился некоторый регресс – сумятица, но хорошо уже то, что я смогла это распознать… страх, страх… Конечно, речь идет об Ирэн: сколько в ней инфантильного, и сколько во мне непростительной незрелости! Все было прекрасно, пока я считала, что она окончательно меня отвергла… Ну а вчера вечером, как раз перед тем, как я ушла на лекцию по философии, она подошла ко мне и сказала, что решила (!) узнать меня получше…
МЕНЯ ПРИНЯЛИ В ЧИКАГО СО СТИПЕНДИЕЙ В $765
Вчера вечером А. открыла «Оловянный ангел», и Г. пригласила меня пойти с ней. Пока я не напилась, все вокруг казалось мне страшно угнетающим – Г. пришла уже пьяной и провела вечер в настроении истерического дружелюбия по отношению ко всем женщинам, с которыми она спала в прошлом году (и которых теперь ненавидела)… Кажется, они были там все… Пришла и бывшая подруга Мэри, выглядевшая очень угрюмой… Б. и А., конечно, крепко напились и сломали одно из оконных стекол… воображаю, что они говорят сегодня!.. Облобызавшись с миллионом других людей, Г. принялась обнимать меня, что, мягко говоря, выглядело презабавно… Затем подкатил какой-то урод (Г. орала на всю комнату: «Ей всего лишь 16 – можете себе представить? А я ее первая любовница»), пожелавший меня «спасти»… Г. подтолкнула меня к нему («Наберись немного опыта с мужчинами, Сью»), и, прежде чем я успела опомниться, мы уже танцевали и обнимались… \На полях рукой СС: «Тим Янг»] Он произнес прекрасную фразу, которая прозвучала вполне искренне, но когда он спросил, верую ли я в Бога, мне следовало плюнуть ему в глаз… Но вместо этого, черт побери, я дала ему свой номер телефона (это был единственный способ от него избавиться) и вернулась в главный зал [ночного клуба]. Я оказалась в компании трех женщин: одну звали С., юрист, примерно 35 лет, «distinguee»[6], как не уставала повторять Г., родилась и выросла в Калифорнии, щеголяла автомобилем «Кросли» и фальшивым британским акцентом, который то и дело пропадал в дебрях ее подсознания… Г. говорила, что жила с ней два месяца, пока С. не купила пистолет, угрожая застрелить их обеих. Две другие женщины, Флоренс и Рома, были лесбийской парой… У Г. была связь с Флоренс… Вдруг С. рассмеялась и спросила, осознаем ли мы, что все происходящее отдает пародией на «Ночной лес»… Конечно, так оно и было, и мне самой, к моему веселью, не раз приходила в голову та же мысль…
[На чистой странице тетради СС пишет фразу: «Прочитать “Молль Флендерс”».]
Какими бы слащавыми и детскими они ни казались, я, не удержавшись, записываю в тетрадь несколько четверостиший из «Рубаи» [Омара Хайяма], ведь они с такой полнотой выражают мой теперешний эмоциональный подъем…
Я перечитываю строки Лукреция, что записала в тетради № 4: «Жизнь продолжает жить… Аумирают лишь жизни, жизни, жизни».
Иногда полезно перечитывать старые дневники – вот что я записала в прошлое Рождество: «И пусть он знает, что мне неизвестно решение, некий демон терзает меня всему вопреки, наполняя меня до краев болью и яростью, страхом и дрожью (я перекошена, вздернута на дыбу, несчастна), и разум мой находится во власти судорог неукротимого желания» —
С тех пор я прошла большой путь, научившись «отпускать», научившись владеть мгновением более полно, более широко – принимая себя, да, вот именно, радуясь себе —
Поистине, самое важное – это ничего не отрицать. Подумать только, сколько сомнений у меня было, прежде чем я решилась приехать в Беркли! Что я даже подумывала об отказе от нового опыта! Какой катастрофой это могло обернуться (хотя я об этом никогда бы не узнала!)—
Я знаю, чем мне заняться в Чикаго – начну хватать новый опыт и новые впечатления, а не ждать, пока они придут ко мне сами. Впрочем, я в силах заняться этим уже теперь, так как Большая стена пала – ощущение святости, неприкосновенности собственного тела — меня всегда переполняло вожделение, как и сейчас, но я воздвигала на своем пути концептуальные препятствия… Втайне я всегда осознавала свою безудержную страстность, но ни одна возможность выйти на волю не казалась мне приемлемой или приличной —
Теперь я знаю о своей способности испытывать величайшее наслаждение на чисто физическом уровне, без «родства умов» и т. д., хотя, конечно, последнее тоже желательно…
Ирэн чуть меня не погубила – сгущая мое чувство вины в отношении собственных лесбийских наклонностей, которое, в зачаточной стадии, всегда было мне присуще, выставляя меня уродом перед самой собой —
Теперь я знаю правду, знаю, что любить – это хорошо и правильно, что мне, в некоторой степени, дозволили жить —
Все начинается теперь —я рождена заново
Шостакович, концерт для фортепьяно