— Но… — Добрынин озадаченно замолкает.
Странное отношение к ситуации. Так боится задеть женщину намёком на неподобающий внешний вид? На меня, значит, орать можно — по работе — а Вере сказать, что её одежда не соответствует рабочему дресс-коду — тут он обижать её не хочет.
Пока я размышляю и злюсь на непонятные начальственные двойные стандарты, упускаю момент, когда ко мне вдруг прижимаются теснее. Не успеваю спросить, какого чёрта, как слышу:
— Вы что, не знаете, что врачу в стационаре нельзя пользоваться духами?
Удивительно, даже шёпотом он ухитряется препираться.
— Я не использую духи, — отвечаю так же тихо.
— Как это не используете? Тогда откуда этот запах?
Я чувствую, как сжимаются продолжающие лежать на талии руки, мужчина, качнувшись вперёд, склоняется ко мне и глубоко вбирает носом воздух, почти уткнувшись в шею под мочкой уха. По коже вдруг бегут мурашки, я чуть не ахаю, непроизвольно запрокидываю голову, но тут же дёргаюсь, пытаясь отстраниться.
— Никита… Сергеевич, осторожнее с конечностями, пока их вам чем-нибудь не прищемило! — шепчу язвительно.
— Это и правда не духи? — вдруг произносит он сипло.
— Смысл мне вам врать?
— Не знаю… — говорит тихо и опять склоняется к моей шее.
— Вы что делаете? — чуть не вскрикиваю от неожиданности, когда чувствую мягкое прикосновение.
— Тш-ш, тихо, пожалуйста, Анна Николаевна, — звучит хрипло, но спокойно.
— Никита Сергеевич, вы меня ни с кем не попутали? — язвлю дрожащим голосом, потому что он уже поглаживает мою талию в том месте, где она начинает переходить в… хм… выпуклости! А носом и губами зарывается в волосы за ухом, и такое простое движение простреливает меня от затылка к копчику, в конце концов собираясь внизу живота, налившегося тяжестью.
Бедром я чувствую, как в меня упирается кое-что твёрдое, и это только подстёгивает собственное возбуждение. Чёрт подери, что я делаю?.. Что мы делаем?.. Надо бежать отсюда, подальше от…
— Никита Сергеевич… — начинаю, с трудом унимая дрожь, но тут мы оба замираем, потому что слышим приближающиеся к двери шаги.
— Ну и где он? — совсем близко раздаётся ворчливый голос Веры.
Я зажмуриваюсь. Если она сюда зайдёт… отделению будет что обсуждать ближайшие полгода.
— Вер, ты чего здесь забыла? — голос Марины, ещё одной медсестры.
— Никиту Сергеевича жду, он сказал к нему подойти!
— Враньё, — тихий выдох мне в ухо, от которого волоски на коже становятся дыбом.
Мы прижимаемся друг к другу так близко, что я могу чувствовать тяжёлое дыхание мужчины, как и он — моё.
Возбуждение постепенно, хоть и медленно, спадает — всё-таки я не эксгибиционистка, чтобы с нетерпением ждать, когда нас застукают. Да и вообще, это просто у меня давно никого не было! Задумываюсь, а когда вообще был мой последний раз? Параллельно пытаюсь отстраниться от Добрынина, чтобы хотя бы не чувствовать бугор в его брюках, который меня… ну, не то чтобы смущает, но не даёт нормально думать. Похоже, он тоже не помнит, когда у него был последний раз, иначе бы не заводился так легко.
Вера, судя по всему, продолжает прохаживаться по коридору, шаги то удаляются, то приближаются.
— Она неплохая медсестра, да и вообще хорошая девочка, — говорю, просто чтобы отвлечься и что-то сказать.
— Дура дурой, — цедит Добрынин, и я с трудом сдерживаю смешок.
— Да, согласна, дура дурой, но очень хорошая и симпатичная. Из таких получаются прекрасные жёны — она будет смотреть вам в рот, воспитывать ваших детей и обслуживать вас по первому разряду.
— Меня? — зав, сдвинув брови, шепчет что-то непечатное.
— Может и вас, если захотите, — пожимаю плечами, перенося вес с одной ноги на другую — чем дальше, тем больше усиливается неудобство.
— Нет уж, спасибо, — сдержанно хмыкает он. — Открою вам секрет, Анна Николаевна, мужчины предпочитают женщин, интересы которых выходят за рамки покупки нового платья и запиливания очередного селфи в соцсетях.
— Чушь, — говорю резко. — Не надо мне тут втирать про прекрасный внутренний мир и прочую ерунду. На красотку с четвёртым размером и ногами от ушей поведётся значительно больше мужчин, чем на страшилку с учёной степенью.
— Процент идиотов среди людей примерно одинаков вне зависимости от пола, — пожимает плечами Добрынин. — Они могут спариваться, как хотят. Я говорил о тех мужчинах, у кого есть мозги в черепной коробке.
— Господи, ну вы как про приматов лекцию читаете. «Спариваться», скажете тоже… — морщусь.
— Мне синоним подобрать? — бровь взлетает вверх.
— Не надо, — знаю я эти синонимы. — Долго мне ещё тут селёдку в бочке изображать? — вожусь рядом с ним, пытаясь отвоевать себе хоть немного личного пространства.
— Пока та селёдка, — он машет головой в сторону выхода, — оттуда не выметется.
Не могу сдержать лёгкий смешок и зависаю, глядя на появившуюся на лице Добрынина улыбку. Она прямо у меня перед глазами, и я вдруг понимаю, что не помню, чтобы видела главного хирурга улыбающимся или смеющимся.
— Я и не знала, что вам так идёт улыбка, — говорю вдруг. — Полгода с вами проработала, а не подозревала, что она может так вас менять.
Мужчина, смущённо кашлянув, наконец, убирает от меня руки и прячет их за спину.
— Ну, не такое уж я чудовище, — бурчит себе под нос.
— Никогда не считала вас чудовищем, — произношу рассеянно, прислушиваясь к шагам за дверью. — Требовательным, придирчивым, строгим… талантливым, — добавляю, следуя за своими мыслями и не думая, что говорю, но тут же запинаюсь, переведя взгляд на растерянно глядящего на меня Добрынина. — Извините!
— За что? — тихо произносит он.
Тут я, наконец, слышу то, чего ждала — поднимаю палец, чуть не касаясь губ мужчины, и обращаюсь в слух.
— Вера! — раздаётся Надин голос. — Ты совсем очумела?! Или сказать честно — охренела?! А ну, немедленно пошла отсюда — в биксе возьмёшь халат, и чтобы костюм вниз надела — штаны и рубашку, поняла меня?
— Надежда Константиновна… — начинает Вера, но Надю так просто с пути не свернёшь.
— Вера, — от этого её тона я поёживаюсь, — не испытывай моё терпение. Ты хочешь проблем? Я их тебе организую в таком масштабе, что проклянёшь тот день, когда сюда явилась работать! Вперёд! Быстро!
От последнего рявка мы с моим «сокамерником» вздрагиваем вместе. Мужчина ехидно шепчет мне на ухо:
— А вы говорите, я ору…
— Назад! — шиплю ему, потому что догадалась, что произойдёт следом.
— Что? — он недоумённо хмурится.
— Назад, я сказала! — повернувшись, со всей силы пихаю его в грудь, так что он чуть не теряет равновесие, вцепившись в металлический стеллаж, и на него сверху падает пара рулонов туалетной бумаги.
— Ну вот видите, Никита Сергеевич, — произношу громко, чувствуя, как за спиной открывается дверь, — а вы говорите, ничего страшного, что лампочка перегорела, можно и подождать. А как тут санитарка справится в темноте?
Свет загорается, и я, повернувшись, удивлённо вскрикиваю.
— Неужели работает?
На меня с двух сторон, раскрыв рты, смотрят зав отделением и старшая медсестра.
— А чего это вы тут делаете? — Надя, похоже, так растерялась, что задаёт самый дурацкий вопрос, какой только можно.
— Надежда Константиновна, что за проблемы с электричеством у нас здесь? — Добрынин сориентировался моментально и тут же проходит к выходу. — Вызовите электрика!
Начальство быстро сваливает, а Надя, проследив за ним взглядом, прищурившись, смотрит на меня.
— Лучше не спрашивай, — устало выдыхаю, предупреждая все её вопросы.
— Даже и не собиралась, — она пожимает плечами и отходит в сторону, пропуская меня. — Но ты будь осторожна. Я-то ладно, но сама знаешь, как у нас слухи распространяются.
— Кстати, о слухах, — я передумываю уходить и смотрю на Надежду, — мне нужно с тобой поговорить!
Глава 8
— Я не знаю, Ань, — Надя не смотрит на меня, задумчиво водя пальцем по столу. — Насчёт жены — не уверена, вроде что-то такое было, про ребёнка точно не слышала. Зачем ты вообще спрашиваешь? Вот уж кто-кто, а ты никогда всей этой ерундой и сплетнями не интересовалась. Я — ладно, мне по должности положено, — старшая медсестра весело улыбается, и я растягиваю губы в ответной улыбке.
Мы сидим в её кабинете, зашли поговорить — я рассказала Наде о том, что мне поведала Маргарита.
— Сама не понимаю, Надюш, — тру лицо, подпираю щёку рукой. — Мне просто очень уж не понравился этот разговор с Марго. Хочется понимать, чего ждать от неё.
— Ну от Марго-то известно, чего ждать, — фыркает Надежда, — гадости какой-нибудь. Вот уж на ком пробу ставить негде.
— Я подумала, может, она на нашего зава претендует? Но зачем мне-то всё это говорить, — качаю головой.
Надя смотрит на меня, и я не могу понять выражения её глаз.
— Анют, — вдруг ласково говорит женщина, — знаешь, вот ты удивительный человек. Всё видишь, всё замечаешь, а в некоторых моментах — ну как котёнок слепой.
— Ты о чём? — опускаю глаза. Неужели так заметно, что в последнее время я переменилась к… даже в мыслях не решаюсь закончить фразу.
— О чём, о чём — о вечном, — машет рукой Надя, но договорить не успевает.
— Нет, вы гляньте! — дверь распахивается, на пороге стоит Вовчик. — Я их ищу-ищу, а они тут сидят, трындят! Надеюсь, хотя бы меня обсуждаете?
— Господи, Вов, кого ж нам ещё обсуждать-то, как не тебя! — Надежда закатывает глаза.
— Ладно, пойду я, — поднимаюсь, решив выбросить всё лишнее из головы.
— Тебя Добрынин, кстати, спрашивал, — анестезиолог поворачивается ко мне.
— Когда? Я ж его минут двадцать назад видела! — в памяти моментально всплывают минуты, проведённые наедине с хирургом в тёмной каморке.
— Да вот только что.
— Ладно, пошла я тогда, предстану пред светлые очи нашего начальства. Чего ему снова не так? — неискренне бурчу уже себе под нос, выходя из кабинета.
На самом деле мне даже хочется опять его увидеть. Последние недели всё как-то изменили, я как будто увидела мужчину с другой стороны и не могу перестать думать о нём.