Но сегодня у меня перед глазами всё плывёт. Я перенервничала из-за Дарси, не выспалась — коту пришлось готовить бульон, договариваться с соседкой, чтобы она проверила его днём. До работы добиралась на автобусе — естественно, забрать машину или вызвать к ней механика я не успевала. Да ещё и сон приснился, после которого проснулась вся в поту, задыхаясь от… возбуждения! И героем сна был никто иной, как стоящий теперь возле поста медсестры и рычащий на Верочку заведующий отделением.
— Что случилось, Никита Сергеевич? — подхожу поближе, стараясь не думать о том, каким этот мужчина предстал в моих ночных фантазиях.
— Это вы мне ответьте, Анна Николаевна! — резко разворачивается ко мне хирург. — Почему такой бардак в назначениях? Вот это что такое? — он указывает на ворох не подшитых в истории болезней листочков.
— Никита Сергеевич, ну я же не виновата! — в тоне Веры слышно чересчур много претензий, и я посылаю ей предупреждающий взгляд, который девушка, впрочем, игнорирует. — Результаты анализов пришли, не всё успели…
— Скорее! Сюда! — раздаётся вдруг крик из палаты в конце коридора, и мы с Добрыниным, не задумываясь, срываемся на бег, врываемся внутрь.
На полу лежит мужчина, я узнаю своего пациента, только вчера поступившего в отделение. Быстро нащупываю артерию, пульс нитевидный, губы синие — тут же замечаю быстро расползающуюся по шее красноту. Еще полчаса назад во время обхода её не было.
Резкая аллергическая реакция, анафилактический шок… Рассуждать некогда, реанимационные мероприятия отработаны до автоматизма. Краем уха слышу, как сосед по палате растерянно говорит, что всё было нормально, а потом он начал задыхаться, потерял сознание, упал…
— Эпинефрин!
Быстро вкалываю нужный препарат. Раздаётся механическое жужжание, писк — на плече у пациента манжета, ему был назначен суточный мониторинг артериального давления, вижу показатели.
— Давление падает! — не поворачиваясь к Добрынину, повышаю голос.
— Адреналин! Бригаду срочно! — кричит в сторону выхода хирург, и за дверью уже слышен топот ног…
Я сижу за столом в ординаторской. Мы успели. Откачали, справились, хотя на какие-то доли секунды у меня даже мелькнула мысль… При анафилактическом шоке, даже если помощь оказана правильно и своевременно, риски очень высокие.
Добрынин отправил меня из реанимации на этаж, взгляд бросил очень нехороший. Мой пациент… Медленно пододвигаю к себе историю болезни. Нужно заполнить протокол, внести все данные, но вот что спровоцировало приступ? Я сама лично проверяла назначения, да и этот мужчина совсем недавно поступил к нам, ничего серьёзного ему пока не выписывали.
Слышу вдруг громкие голоса, доносящиеся из коридора, и иду проверять, что там произошло.
— Вера, ты, мать твою… так и растак… что сделала?!
Приподнимаю бровь в удивлении. Надя крайне редко матерится, а чтобы вот так, прямо в коридоре, где, вообще-то, больные ходят…
— Надежда Константиновна, в чём дело? — смотрю на злую Надю, перевожу взгляд на перепуганную Веру.
— Да ты… вы, Анна Николаевна, гляньте на это! — красная от возмущения Надежда трясёт документами прямо перед носом Веры, которая отклоняется назад и вжимается в стену. — У нас Ковалёв лежит уже две недели, Вера! Две недели! Всё отделение знает, что ему выписан… — Надя называет достаточно редкий в использовании препарат, да, действительно, его назначение даже обсуждалось на «пятиминутке». — И ты подшиваешь это куда?
Меня окатывает холодной волной, тянусь к бумагам, выхватываю из рук Надежды стопку. Пара листков выпадает, кружась, опускается на пол, но я ничего не замечаю…
— И как мне теперь прикажешь списывать его? Или хочешь, чтобы меня КРУ* распяло за нецелевое использование?! Пациент не получил назначенный препарат, кто сегодня выдавал лекарства? Новенькая девочка? И куда оно делось? Ампула где, я тебя спрашиваю?
— Надя, я знаю, где ампула… — произношу с трудом.
Надежда резко замолкает, поворачивается ко мне.
— Его вкололи Сапину из шестой, — перевожу взгляд на Веру, которая бледнеет и приоткрывает рот от ужаса.
Тому самому Сапину, из-за которого вся реанимационная бригада была в мыле последние полтора часа, который выдал нам анафилактический шок и аллергическую реакцию непонятно на что… Точнее, теперь уже понятно.
— Ах ты ж… — старшая медсестра в бешенстве разворачивается, хватает за локоть Веру и тащит её в кабинет. Медленно подхожу к столу, аккуратно кладу на него стопку, которую только что держала в руках, подравниваю листы, подбираю те, что упали.
Как тонка грань между жизнью и смертью… Ещё немного, и сегодня на совести совсем молоденькой девушки могла бы быть гибель человека. По глупости, безалаберности и невнимательности.
— Кольцова, ко мне в кабинет, сейчас же! — раздаётся громкий голос.
Обращается по фамилии. Плохо.
— Иду, Никита Сергеевич.
— Ну и как это понимать? — главный хирург явно в бешенстве.
— Никита Сергеевич, мы всё выяснили, — начинаю объяснять, но меня перебивают:
— Ах, значит, вы всё выяснили? Я бы хотел услышать другое — почему в подконтрольном мне отделении вообще происходят такие вещи?! Вы понимаете, что пациент может подать в суд и имеет на это полное право? В какой-нибудь другой стране вас вообще бы лишили лицензии и права заниматься врачебной деятельностью!
Мне не хватает воздуха, чтобы ответить. То есть он что, считает, что вина полностью лежит на мне?!
— По какому праву вы так со мной разговариваете? — наконец взрываюсь, тяжело дыша. Я и сама в ярости, тормоза слетают. Стою, сжимая кулаки, и буравлю злым взглядом мужчину напротив. Хватит! Хватит с меня!
— Что-о? — Добрынин сводит брови, но меня уже несёт.
— Что слышали! — огрызаюсь на него. — Я не несу ответственность за халатность медсестёр!
— При чём тут медсёстры? Ваш пациент — это ваша ответственность! — рычит Добрынин прямо мне в лицо.
— Потому что ошибка была Верина! Я же не могу круглосуточно следить за тем, какие лекарства вводят пациентам! — практически выкрикиваю начальству, в груди болит из-за обиды на несправедливые обвинения.
— Не можете, да! Никто не может! Предполагается, что средний персонал сделает всё так, как им было велено, — он говорит резко, на повышенных тонах, делает пару шагов передо мной в одну, в другую сторону. — Но вы, как лечащий врач, отвечаете за такие косяки перед вашим пациентом! Ваша обязанность — добиться, чтобы такого больше не происходило! Иначе зачем вы вообще здесь работаете?
— Моя обязанность? Как насчёт ваших обязанностей, как заведующего отделением? Почему вы орёте на меня вместо того, чтобы пойти и наорать на Веру?
Мы стоим друг напротив друга, как два борца на ринге — ни один не сдвинется ни на дюйм, не уступит на сантиметра.
Но события последних дней — вчерашние переживания из-за Дарси, странности в поведении начальника, моё неоднозначное к нему отношение, стресс последних часов, — приводят к тому, что у меня не получается справиться с собой. Нервы сдают, начинает щипать в носу, и я понимаю, что сейчас разревусь.
Нет! Не увидит он моих слёз! Сильно прикусываю щёку, так что во рту даже появляется металлический вкус крови, сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони — боль отрезвляет и даёт мне несколько мгновений, чтобы закончить разговор, не сорвавшись в истерику.
— Я могу идти, Никита Сергеевич? — говорю и сама поражаюсь, как тускло и безэмоционально звучит мой голос.
— Идите! — рявкает напоследок мужчина.
— Знаете, Никита Сергеевич, я, пожалуй, возьму свои слова обратно, — теперь в голосе уже слышны подступающие слёзы, и я вижу, как Добрынин вдруг дёргается в мою сторону, но тут же останавливается, приподнимает одну бровь в непонимании. Смотрю на него и, наконец, договариваю:
— Вы и правда чудовище.
Выйдя из кабинета, сразу замечаю сочувственный взгляд, который бросает на меня Надежда, сидящая на сестринском посту. Веры поблизости не видно.
— Аннушка…
— Нет, Надь, не сейчас, хорошо? — я уже шепчу, еле сдерживаясь.
— Иди ко мне, вот, возьми ключи, — Надя без слов понимает, что мне нужно остаться одной.
Киваю и быстро прохожу в закуток — ответвление одного из коридоров, в котором располагается крошечный кабинет старшей медсестры. Отпираю дверь, затем закрываю её за собой, утыкаюсь носом в рукав халата, и из глаз, как прорвав плотину, наконец капают первые слёзы.
Я вообще-то не слезлива, поэтому долго водоразлив не продолжается. Но и закончив всхлипывать, продолжаю сидеть в кабинете, тупо пялясь в стену напротив. Опустошение накатило такое, что нет сил подниматься и что-то делать.
Закрываю глаза, утыкаюсь затылком в дверцу шкафа за спиной — мысли в голове ворочаются медленно, как огромные булыжники, и такие же тяжёлые. С одной стороны, зав отделением прав. Я отвечаю за здоровье своих пациентов. Но дело не в этой его правоте, а в том, как он со мной разговаривал. Опять.
А ведь в последние недели я действительно начала думать, что Добрынин стал по-другому ко мне относиться. Глупо было быть такой наивной. Я и правда уже была почти уверена, что мы, наконец, сможем наладить нормальные рабочие взаимоотношения… но нет. Не с ним.
Хочется застонать от бессилия и… тоски?
Спустя ещё четверть часа нахожу у Нади на столе влажную салфетку, стираю подсохшие следы слёз. Хорошо, что недолго ревела — краснота пройдёт быстрее. Сейчас схожу вниз, пару минут воздухом подышу — и никто ничего не заметит. Главное, не встретить чёртова главного хирурга. Его у меня нет сил не то что видеть — даже знать, что он где-то поблизости.
Медленно спускаюсь по лестнице, надеясь никого не встретить, и с этим мне везёт. Секунду подумав, решаю всё-таки захватить куртку — уже похолодало, не хватает только простыть в дополнение ко всем неприятностям. В раздевалке сейчас никого быть не должно.
Но я ошибаюсь. Только приоткрываю дверь и сразу слышу, как откуда-то из глубины доносится злой всхлипывающий женский голос: