— Вы запомнили, — честное слово, у меня чуть слёзы не наворачиваются на глаза.
— А почему я должен был забыть? — он искренне удивляется.
Пожимаю плечами и откусываю кусочек бутерброда. Вкусно! Мы быстро едим и успеваем перекинуться парой фраз, правда, в основном по работе.
— Спасибо, — закончив внеплановый завтрак, улыбаюсь начальству и получаю ответную улыбку.
— Пожалуйста, — Никита Сергеевич забирает у меня опустевший стаканчик, бумагу. — Я выброшу. Увидимся на планёрке.
Киваю и выхожу из кабинета, стараясь не пританцовывать на ходу.
Любой врач знает: день начался прекрасно — жди какую-нибудь гадость. Днём по скорой после аварии поступает молодая женщина. Судя по её состоянию, машину как минимум пару раз перевернуло. Мы проводим в операционной несколько часов, я выползаю оттуда полностью измочаленная. Пациентка остаётся в реанимации с круглосуточным постом, а меня в коридоре выцепляет одна из медсестёр.
— Анна Николаевна, в приёмном муж Соколовой, — голос испуганно трясётся.
— Я сейчас спущусь, — говорю устало, но меня хватают за рукав.
— Он… невменяемый! Пожалуйста, осторожно…
— Конечно, он невменяемый, у него жена чуть не погибла, — торопливо, насколько позволяют подрагивающие от напряжения ноги, иду к лестнице, уже слыша доносящиеся даже сюда крики.
— Пустите меня!!!
В приёмном бушует крепкий мужчина среднего возраста. Возле него маячат два хмурых амбала, каждый на голову его выше. Та-ак, только этого нам тут не хватало.
Подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких шагах от него.
— Меня зовут Анна Николаевна, я один из хирургов, оперировавших вашу жену…
— Пустите меня к ней сейчас же!!!
— Это пока абсолютно невозможно, ваша жена… — начинаю и запинаюсь.
На меня с искажённого лица смотрят абсолютно сумасшедшие глаза. Я улавливаю движение, но сделать ничего не успеваю — через секунду мне в лицо смотрит направленное дуло пистолета. Звуки вдруг глохнут, крики и визги в приёмном доносятся как сквозь вату. Почему-то мне кажется, что я совсем не испугана, только сжимается в солнечном сплетении и резко холодеют кончики пальцев. И в памяти, словно из ниоткуда, всплывает низкий голос и резко брошенная фраза: «Хирургу нужны железные нервы и крепкая рука!»
— Опустите оружие, — произношу очень чётко и очень спокойно.
Странно, свой голос я слышу хорошо, как и загнанное дыхание мужчины. Мы с ним как будто в пузыре, хотя вокруг ещё раздаются вскрики. Мне слышится: «Добрынина сюда срочно», но я тут же отсекаю всё постороннее. Внимательно гляжу в глаза мужу пациентки, ни на секунду не отводя взгляд, даже не моргаю. Медленно поднимаю руку и тыльной стороной пальцев отвожу дуло чуть в сторону, чтобы не мешало смотреть. Надеюсь, позади меня уже никого нет, все убрались с «линии огня».
— Вашей жене не поможет, если вы выстрелите, — произношу тем же ровным и спокойным тоном, — и никому не поможет. Сейчас её состояние тяжёлое, но стабильное. И она захочет увидеть вас, когда откроет глаза. Если вас арестуют, вы не сможете быть рядом с ней. Вы нужны ей!
Минута. Другая. И я почти на физическом уровне чувствую, как лопается струна напряжения между нами. Пистолет опускается, мужчина вдруг всхлипывает и рвано выдыхает. С двух сторон его тут же подхватывают амбалы, до этого державшиеся за спиной.
— Всё будет в порядке, — произношу мягко. — Посидите здесь.
— Мне… к ней…
— Я узнаю, когда вам можно будет пройти.
Говорю и понимаю, что Добрынин меня убьёт, у него железное правило не пускать в реанимацию, но глупо говорить это человеку, который только что убрал оружие от моего лица.
— Присядьте, — повторяю и киваю «группе поддержки».
Те мгновенно ориентируются и сопровождают своего босса к стульям возле стены.
Я разворачиваюсь и иду на поиски заведующего. Надо выбить у него разрешение на посещение реанимации. Почему-то двигаюсь по коридору, как сквозь толщу воды, звуки так и слышатся приглушённо. Толкаю дверь в отделение и влетаю прямиком в чьи-то руки.
— Аня?! Аня, ты цела? — поднимаю голову и вижу такие же сумасшедшие глаза с расширенным до предела зрачком, какие только что смотрели на меня в приёмном.
— Где-нибудь больно?! — меня сжимают за плечи, проводят по шее, щекам, поворачивают туда-сюда голову, судорожно ощупывают рёбра. — Аня! Что ты молчишь?!
Я непонимающе моргаю и оглядываюсь, не понимая, к кому обращаются. Это что… Это мне? Добрынин? По имени и на ты? Может, в меня всё-таки выстрелили, а всё остальное привиделось в коме…
Мужчина вглядывается в моё лицо, а потом, выматерившись, хватает за руку и тащит к себе в кабинет. Ну, э-э, я как бы туда и направлялась, но зачем так быстро-то? Вталкивает в полутёмное пространство и, оставляя у двери, быстро лезет в шкаф. Не видно, что он там делает, но через пару секунд ко мне разворачиваются и суют в руку наполненный на треть стакан.
— Пей!
Я непонимающе подношу к лицу напиток, в нос ударяет коньячный запах.
— Пей, я сказал! — Добрынин видит, что я затормозила, и обхватывает своей ладонью мою, силой прижимая стакан ко рту. — Давай!
Я делаю глоток, второй, закашливаюсь — горло обжигает, но спустя несколько секунд в желудке теплеет, и мерзкий ком в груди начинает таять. Стакан, наконец, забирают, и у меня вдруг подкашиваются ноги. Но я не успеваю даже понять этого, потому что внезапно оказываюсь прижата к стене крепким мужским телом.
— Никита… Сергеевич?..
Глава 12
И тут в меня впиваются таким поцелуем, что из головы вылетает абсолютно всё. Остаётся только ощущение твёрдых губ на моих губах, привкус коньяка на языке, жёсткий воротник халата, в который я вцепляюсь враз ослабевшими руками. Добрынин отрывается от меня на секунду.
— Зачем ты пошла туда одна?! — прерывающийся шёпот мне на ухо. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться?
Очередной поцелуй, от которого подгибаются колени, но мне не дают упасть, ещё сильнее распластывая по стене.
— Если бы с тобой что-то… Я чуть с ума не сошёл! Какого хрена ты вздумала изображать супервумен? Жить надоело?!
Его руки пробираются под халат, накинутый на хирургическую пижаму, и мне кажется, что я взорвусь, если он коснётся моей кожи. Но взрыва всё нет и нет, как нет и халата, который сброшен на пол, туда же отправляется верх костюма, а его пальцы уже сжимают грудь, губы спускаются от шеи вниз. Я вдруг слышу стон и понимаю, что это мой, а меня уже высвобождают из штанов и прижимают обратно к стене, которая холодит спину, но это только сильнее заводит.
Мои пальцы тянутся к его груди, плоскому животу, спускаются ниже, и мне почему-то совсем не стыдно, когда я нахожу то, что искала, и мягко сжимаю в руке, слыша в ответ даже не стон, а рык. Судорожные рывки, шорох одежды, меня подхватывают под бёдра и резко врываются, заполняя до предела. Я прикусываю губу, пытаясь сдержаться, но мужчина во мне явно не думает об этом, он начинает двигаться. Страстно, сильно, впечатывая меня в стену с каждым ударом. Ни о чём не могу думать, ощущая только, как, расползаясь из одной точки, где соединяются наши тела, меня заполняет ощущение невозможного, непередаваемого кайфа. Впиваюсь зубами в мужское плечо, выбивая из его груди тихий вскрик, который тут же сменяется долгим низким стоном.
— Ус-лыш-шат, — еле ворочая языком, проталкиваю сквозь вздохи и пересохшее горло.
— Плевать! — ответный рык, и движения становятся ещё быстрее и резче. — Ты моя! Моя, слышишь?!
— Твоя, — поскуливаю от блаженства и соглашаюсь, не соображая, — только твоя!
В ответ он набрасывается на мои губы, глуша наши совместные стоны, и мы, наконец, взрываемся. Вдвоём. Вместе. И это самое невероятное, что когда-либо со мной происходило.
Несколько минут ничего не происходит. Никита просто прижимает меня к стене, уткнувшись лицом мне в шею, и дышит, как астматик во время приступа. Впрочем, я от него не отстаю — вцепилась руками ему в волосы, и кажется, что пальцы разжать у меня в жизни не получится.
Наконец, мужчина осторожно отстраняется, опуская меня на пол. Ноги тут же подламываются, но он продолжает придерживать мою талию рукой, наклонившись, поднимает с пола халат и закутывает меня в него, а потом подхватывает на руки и садится вместе со мной на диван.
До меня только сейчас доходит, что мы с ним сделали. Не могу сдержать обречённого стона, утыкаюсь в руки, пряча лицо.
— Аня? — слышится встревоженный голос, меня прижимают крепче, гладят по спине. — Ну что ты… Всё хорошо?
— Лучше некуда, — шепчу тихо, не решаясь поднять глаза на Добрынина. — Отпусти меня?
— Куда это? — голос мрачнеет.
— Куда-нибудь… не знаю… домой к коту? В ординаторскую? В приёмный покой?
— Ань, у тебя шок? — он подцепляет пальцем мой подбородок, внимательно смотрит мне в глаза. — Голова болит? Тошнит?
— После секса? — у меня проскакивает полуистерический смешок.
— Ну, реакция нетипичная, но мало ли, — хмыкает мужчина. — Никуда я тебя не отпущу. Посиди здесь, я сейчас всё разрулю и отвезу тебя… куда скажешь.
Он аккуратно ссаживает меня на диван, и я судорожно запахиваю халат. Тянется ко мне, гладит по щеке.
— Аня, я… не так всё хотел сделать… нужно было по-другому, но… у меня просто крышу сорвало, как только представил, что… — он давится вздохом и замолкает.
— Я понимаю, — шепчу тихо.
— Ты подождёшь? — берёт меня за руки, растирает кисти, похолодевшие пальцы.
— Да, — киваю, — и пожалуйста, дай доступ в реанимацию мужу Соколовой.
Никита хмурится, открывает рот, но бросает на меня быстрый взгляд и кивает:
— Хорошо.
Мне внезапно становится смешно. Ну надо же, как быстро согласился!
— Что? — мужчина улыбается мне, и я зависаю, глядя на эту улыбку. — Не стоит обольщаться, я сейчас тебе иду навстречу не из-за секса.
— Я на тебя никогда и не обольщалась, — хмыкаю язвительно.
— Знаю, — Никита опять хмурится, но тут же, мотнув головой, поднимается с дивана.