Крупнейшей легальной партией в Индонезии к началу войны стала Гериндо (Народное движение Индонезии), которая впитала в себя и осколки Партиндо, и группы левых националистов и коммунистов, один из которых, Амир Шарифуддин, был в числе ее лидеров. Гериндо не требовала в то время независимости, а выступала за представительное самоуправление, ограничение власти генерал-губернатора и т. д. После начала Второй мировой войны Гериндо выступила с заявлением, в котором говорилось, что «великие события, потрясшие мир, обусловлены столкновением не между народами и не между Азией и Западом, а между демократией и фашизмом. Гериндо должна бороться против влияния фашизма, стремящегося проникнуть в Индонезию». Дальнейшая консолидация патриотических сил привела к созданию ГАПИ (Политическое объединение Индонезии), куда вошел ряд крупнейших партий и профсоюзов.
Из-за всего этого, а также потому, что Японии выгоднее было рассматривать Индонезию не как единую страну, а как громадный архипелаг, включавший в себя несколько потенциальных государств, в Токио было решено, внешне подчеркивая свое стремление к поддержке индонезийского национализма, отложить вопрос о предоставлении независимости Нидерландской Индии на будущее, а также предусмотреть возможность подготавливать независимость отдельно для Явы и для других районов, называемых в отличие от Явы Внешними провинциями.
Японская оценка ситуации в Индонезии в значительной степени подтвердилась во время кампании 1942 г. Индонезийский народ в основном не принимал в войне участия, оставаясь по мере сил сторонним наблюдателем. Известны отдельные попытки создать кое-где местные органы власти. Наиболее широкое распространение эти действия получили на Сулавеси. Там было даже создано местное правительство во главе с Джанупойо и Нани Вартабоне, которое просуществовало до прихода японцев. Но в целом оккупация Индонезии прошла и без поддержки индонезийцев, и без их сопротивления.
Действия японцев, призванные завоевать симпатии населения, были скорее формальными, чем направленными на создание союза с индонезийцами. Правда, во главе некоторых японских колонн на танках развевался красно-белый флаг Индонезии, с самолетов разбрасывали листовки с призывами к единению всех народов «желтой расы» и уверениями в том, что Япония несет освобождение «младшему брату». Проведение в жизнь пропагандистской кампании было возложено на отдел пропаганды 16-й армии, которой и предстояло ведать дружбой индонезийцев и японцев, не давая при этом индонезийцам слишком много надежд. Кампания была придумана еще в Токио и называлась движение «Тига-А», т. е. три «А». Это название расшифровывалось как три ипостаси Японии в Азии: «светоч», «вождь» и «покровитель». Цель движения была весьма утилитарной: доказать индонезийцам, что их связывает с Японией общность интересов, а потому они должны трудиться на японскую армию и поддерживать японскую войну. Поэтому движение было обречено на провал еще до того, как было создано.
Осознав уже в первые месяцы после захвата страны, что индонезийцы не испытывают к оккупантам никакой благодарности, командование 16-й армии решило привлечь к сотрудничеству политиков левого толка, не высказывавших ранее прояпонских симпатий, но популярных в стране и гонимых голландцами. На первом месте среди таких политиков был Сукарно.
Вскоре после того как Суматра была оккупирована японцами, командир дивизии на Южной Суматре полковник Фудзияма приказал отыскать Сукарно и доставить его к себе. Полковник потратил немало времени, доказывая. Сукарно, что Япония несет свет в Азию и борется за освобождение народов мира от западных колонизаторов. Очевидно, Фудзияма намекнул на возможность предоставления в будущем независимости Индонезии. Со своей стороны, Сукарно согласился способствовать укреплению власти японцев при условии, если ему будет предоставлена свобода действий. «Японское правительство не будет чинить вам никаких препятствий», — обещал Фудзияма и в знак особого расположения тут же предоставил в распоряжение Сукарно черный «бьюик», конфискованный у голландского плантатора.
Сукарно, проведший несколько лет в ссылке в вынужденном безделье, с энтузиазмом начал пропагандистскую работу. Главным для него было то, что он получил возможность укреплять свою несколько потускневшую популярность в народе и готовить почву для создания националистических организаций. Разумеется, за это надо было платить, но Сукарно был убежден, что стратегические надежды оправдывают тактические неудобства и жертвы. Сукарно был обязан пропагандировать освободительную миссию Японии, необходимость бороться с западным колониализмом и помогать японской армии. Он выбивал поставки для армии, уговаривал население за бесценок сдавать продовольствие. Как он сам вспоминал, порой у него от этих обязанностей сердце разрывалось на части, но он делал все это, так как в противном случае японское командование не разрешило бы ему вести подготовку народа к независимости.
Чем хуже шли дела с главной затеей японских пропагандистов, движением «Тига-А», тем нужнее были популярные личности, выступавшие в роли союзников Японии. Прознав, что Фудзияма успешно использует Сукарно, командующий армией на Яве генерал Имамура начал заигрывать с другими националистическими лидерами. Однако все его переговоры упирались в их желание привлечь к работе на Яве самого Сукарно. В ином случае, давали понять генералу, движение «Тига-А» погибнет, так и не дав плодов. Поэтому, несмотря на известные японцам антифашистские убеждения Сукарно и опасение, что харизматическая популярность Сукарно может оказаться для японцев вредной, если он попытается выйти из-под контроля, генерал Имамура решил перевезти Сукарно в центр.
В июле 1942 г. Сукарно после девяти лет отсутствия вернулся на Яву. Японская пропаганда решила извлечь все выгоды из его появления в Джакарте. Ему был предоставлен дом в центре города, генерал Имамура пригласил индонезийского лидера к себе в резиденцию. Резиденция генерала находилась в бывшем дворце голландского генерал-губернатора. В тот день, когда Сукарно ввели во дворец, он вряд ли предполагал, что через несколько лет кабинет генерала Имамуры станет рабочим кабинетом самого Сукарно.
В первые же дни по приезде в Джакарту Сукарно смог встретиться с основными лидерами индонезийского национализма — правым буржуазным националистом Хаттой и своим старым соратником Шариром. Сукарно предложил им сотрудничество до тех пор, пока не будут изгнаны японцы. План Сукарно заключался в том, чтобы использовать все легальные возможности для укрепления индонезийских освободительных сил и создания национальных организаций. Шарир, которому в альянсе крупнейших индонезийских лидеров, созданном в конце 1942 г., отводилась роль организатора подпольного антияпонского движения, вспоминал, что уже в июле 1942 г. Сукарно настаивал на видимости сотрудничества с японцами и необходимости использовать тот шанс, который дает желание японцев использовать национальное движение в своих интересах. И в последующие месяцы Сукарно утверждал в разговорах с близкими ему людьми, что «лучшей тактикой будет, если мы заставим Японию бороться за наши интересы» и что «мы посадили семена национализма. Теперь пускай японцы их выращивают».
К этому времени на все посты, которые ранее занимали голландцы, были назначены японские офицеры и чиновники, причем количество их все время росло и достигло к концу войны совершенно фантастической цифры — почти 25 тыс., что вело к возникновению бюрократии, межведомственных трений, массы ненужной писанины и удивительного разнобоя мнений по поводу того, как следует управлять Индонезией и на кого следует в этом опираться. Правда, японцы нашли себе вскоре союзников в слое тех индонезийцев-чиновников, выходцев из феодальной верхушки общества, которые и при голландцах послушно трудились в колониальном аппарате. Если в первые недели оккупации японцы относились к ним с опаской, полагая, что в их среде широко развиты проголландские настроения, то впоследствии они поняли, что эти чиновники — куда более надежная опора, чем молодые националисты, идущие за Сукарно.
Мертворожденное движение «Тига-А» не смогло завоевать, популярности в стране и после того, как во главе его согласились стать Сукарно и Хатта. Откровенная односторонность движения отталкивала от него индонезийцев. Даже генералу Имамуре стало понятно, что упорствовать, поддерживая его, — лишняя трата сил. Поэтому в ноябре 1942 г. движение было ликвидировано. Однако требовалась какая-то иная прояпонская форма общественного движения. И тогда на помощь японцам пришли Сукарно и Хатта, которые предложили в конце 1942 г. создать массовую организацию, целью которой была бы мобилизация индонезийцев на помощь Японии, но которая строилась бы на элементах индонезийского национализма.
Глава VI. Бирма
Проблемам обороны Бирмы почти до самого начала войны практически не уделялось внимания. Считалось, что с востока Бирма достаточно защищена как Сингапуром, так и существованием нейтральных соседей — Таиланда и Французского Индокитая. С запада же лежала Индия с ее громадными людскими и материальными ресурсами, что само по себе казалось достаточной гарантией бирманской безопасности. Правда, хороших сухопутных дорог между Индией и Бирмой не было, и связь между двумя колониями (как и вообще почти вся связь Бирмы с внешним миром) осуществлялась морским путем. На обеспечение перевозок этим путем была ориентирована вся транспортная система Бирмы. Единственная железная дорога, шоссейные и речные пути тянулись в меридиональном направлении и заканчивались у основных морских портов — Рангуна, Бассейна и Моулмейна. Таким образом, связи с западными и восточными соседями по суше практически отсутствовали; строительство дорог через горные массивы не вызывалось ни экономической необходимостью, ни стратегическими соображениями, ибо сомнений в безопасности морских путей в условиях казавшегося незыблемым господства английского флота не возникало. Единственная дорога, связывавшая Бирму с Китаем, была, как указывалось, построена китайцами, нуждавшимися в получении военной помощи.