Мы идем на север, и я смотрю, как на высоких скалах соколы вьют гнезда. Я уже почти не думаю об отце, мысли о нем то возникают у меня в голове, то вылетают, как птицы, которые кружат надо мной маленькими черными точками. Пока мы поднимаемся по течению, проходит не один час, и все это время я сплю — так много часов подряд я не спала уже несколько лет.
Мотор затихает, я просыпаюсь и вижу, как Дамплинг в резиновых сапогах осторожно ступает на отмель, толкает лодку к берегу и привязывает ее к ели, отливающей красным в лучах солнца. Мама Дамплинг тут же вылезает из лодки, чтобы разжечь костер; она чем-то похожа на белку, которая распушила свой хвост и сложила лапки вместе.
Банни пытается вытащить из лодки мешки, на которых я спала: она выдергивает их из-под меня; мы начинаем мутузить друг друга, катаясь по дну лодки, но тут Дамплинг начинает ее раскачивать, хочет опрокинуть нас в воду. Теперь, когда можно просто веселиться с Банни вдали от Фэрбанкса, жизнь кажется простой и легкой.
Все принимаются суетиться: сметают с деревянной платформы для палаток лосиный и заячий помет, колют дрова, собирают палатки и сушилки для рыбы, ставят на огонь турку, в которой варится кофе.
Мои родители никогда не заботились о том, чтобы заготовить лосося на зиму. Отец Дамплинг всегда не скупясь раздавал рыбу всем в Берч-Парке, так что, когда речь заходила о зимних запасах, мама просто пожимала плечами и говорила: «Ну и зачем так упахиваться?» Но я не чувствую себя уставшей.
Я чувствую себя частью семьи.
Глава седьмая. Не спрашивай, не говори. Элис
В тот день, когда нас обогнал паром, я была единственной, кто видел, как с него за борт, к стае косаток, упал парень. Паром даже не стал разворачиваться; казалось, никто на палубе не заметил произошедшего. Я ни разу не спускала «Пеликана» на воду сама, страшно, но страх — удивительная вещь.
Как, впрочем, и случайность. Папа что-то передавал по радиосвязи (в такие моменты все его внимание сосредоточено на сообщении), а дядя Горький был внизу в машинном отсеке, поэтому никто не видел, как я с трудом отвязала «Пеликана» и оттащила шлюпку с мостика на палубу, а потом спустила ее в воду. Времени подумать, позвать кого-то или спросить разрешения просто не было. Когда папа и дядя наконец меня увидели, я, сидя на надувном плоту, уже гребла к китам. Даже не представляю, о чем они тогда могли подумать. Но у меня в голове было одно: скорее, пожалуйста, опоздать нельзя.
Но вот на поверхности воды появился парень, кажется, мой ровесник, хотя с моего ракурса трудно было сказать наверняка. Он качался на волнах лицом вниз, и я смогла схватить рукав его намокшей клетчатой куртки. Спасательного жилета на нем не было; странно, как он вообще держался на плаву, ведь он был без сознания. А вдруг уже умер? Может, я все-таки опоздала. Вот тогда мне захотелось, чтобы со мной сейчас был хотя бы дядя.
Я тянула его изо всех сил, но он был такой тяжелый, что у меня не было шансов втащить его тело в шлюпку, и с каждой минутой паника нарастала.
— Ну же, тупица, — сказала я ему, будто оскорбления могли мне как-то помочь, и внезапно его рука и все тело стали намного легче. Я упала на спину в «Пеликана», а парень приземлился рядом с мной, как будто сам запрыгнул в шлюпку. Вот только он остался лежать без движения. Тут я услышала громкий лающий звук и щелканье около шлюпки. Я пригляделась и увидела блестящий черный нос кита так близко, что могла почувствовать его дыхание.
— Это ты мне помог? — прошептала я. Под ладонью я почувствовала холодный гладкий нос, скользкий, как сливочное масло. Я была так очарована, что почти забыла о безжизненном теле, лежащем в шлюпке, но косатка подтолкнула «Пеликана» в сторону «Кальмара», который шел нам навстречу. Парень и правда оказался моего возраста — теперь, когда его мокрые волосы были откинуты назад, это было видно.
Точеные, как у древнеримского бога моря, черты лица и безмятежный вид: на человека, который с трудом выбрался из океана, он похож не был. Я слышала много жутких историй о телах, которые выбрасывало на берег, но в теле этого парня ничего пугающего не заметила. Оно не было мертвецки бледным, порезов и крови я тоже не увидела. Но меня поразило не только то, что парень так хорошо выглядел, но и что, пока я в панике гребла совсем рядом с косаткой, в моей голове были мысли о том, что он очень красивый.
Я опустила весла, и косатка еще раз подтолкнула «Пеликана» — так сильно, что я услышала скрип резинового борта шлюпки, — а потом огромный кит ушел обратно под воду. Я увидела на его спине серое пятно, напоминающее седло, и, зная, что теряю драгоценное время, на секунду задумалась, каково это — прокатиться верхом на косатке. Потом я принялась грести быстрее.
В моей крови все еще кипел адреналин, но я заметила, что папу трясло, когда они с дядей затаскивали парня на борт «Кальмара». Папа так слабо привязал «Пеликана» к корме лодки, что мне пришлось подтянуть узел, иначе шлюпка уплыла бы прочь.
Я смотрела, как папа нажимает парню на грудь и вдыхает воздух ему в рот, и не могла перестать думать о том, что мне, кажется, помогла косатка, сначала подняв тело из воды, а потом подтолкнув шлюпку. Глядя на парня, раскинувшего руки на палубе, я гадала, жив ли он. Его длинные ноги были подогнуты; он лежал босой, не считая красного носка на левой ноге.
Наконец он закашлял и выплюнул на палубу комок ламинарии; его рвало водорослями и морской водой, кажется, из него вылился целый океан. Я смотрела, как он давился и с трудом вдыхал воздух, и мой страх за его жизнь отступал. Скоро мы оба могли дышать свободно. Немного погодя дядя отнес его на большую койку, где он лежит уже два дня.
Дядя постоянно говорит мне, чтобы я дала парню поспать.
— Оставь его в покое, Элис, — ворчит он, но мне хочется быть рядом с человеком, которого я спасла, когда тот очнется. Я никак не могу забыть огромные черные глаза косатки, которые смотрели на меня, будто кит пытался мне что-то сказать. Это не та вещь, которую я хочу обсуждать с дядей. Да и что бы я сказала? «Мы с косаткой друг друга поняли, и я должна посмотреть парню в глаза, когда он очнется. Я дала своего рода обещание».
Ага, конечно. Мы с папой и дядей всегда именно о таких вещах разговариваем.
Но когда он наконец приходит в себя, то совсем не выглядит радостным или благодарным, как я себе это представляла. Пожалуй, он даже разочарован. Мне становится неловко от того, что я, положив подбородок на край кровати, рассматриваю его так близко.
— Где косатки? — спрашивает он, но его голос звучит так, будто он все еще под водой, и я вижу, что ему больно говорить. Он кашляет ровно с таким же звуком, какой издавали косатки в тот день, когда разбудили меня на мостике. Может, он не хотел, чтобы его спасали? Он будто пытается отгородиться от нас стеной, за которую мы не можем проникнуть. Спрашивать его о чем-то кажется грубостью. Пока что он позволил мне только приподнять его голову и дать немного воды. От его волос пахнет морем; потом он ложится и закрывает глаза. Ясно, что он хочет остаться один.
Чуть позже папа приносит ему кружку чая, а я, несмотря на укоризненный взгляд дяди, сажусь на открытый люк бака и подслушиваю. Спускаясь по трапу, папа расплескивает чай, и я слышу, как он говорит «черт»; меня всегда смешит, что он произносит это слово совершенно без эмоций — непонятно, зачем тогда чертыхаться? Я вспоминаю, как мама жаловалась, что отец — «сухарь», будто это было чем-то плохим. Лежа на животе, я заглядываю в люк и едва вижу, что происходит внизу. Папа приподнимает парню голову, подносит к его губам кружку и говорит:
— Не обожгись, осторожно, — словно пить горячий чай в лодке опаснее, чем упасть в океан.
— Хочешь поговорить? — спрашивает папа.
Парень мотает головой.
— Думаю, нет, — отвечает он.
Я уже вижу, что этот разговор зайдет в тупик.
— Меня зовут Джордж, — говорит папа и поворачивается, чтобы взобраться по трапу.
— Сэм, — произносит парень. — Я Сэм.
Я вижу, что папа оборачивается и кивает ему. Пару мгновений папа молчит, а потом решает, что можно добавить еще кое-что:
— Я связался с Marine Highway[21], и они сказали, что никто из их пассажиров не пропал.
Сэм молча смотрит на мои пуанты, висящие на гвозде, и я чувствую, что у меня начинают гореть щеки.
— Отдыхай, — говорит папа. — Если ты никуда не спешишь, хорошо бы нам дождаться, пока закончится сезон чавычи[22]. Осталось полторы недели, и я не могу не рыбачить. Ты не против?
Сэм кивает.
Я не знала, что папа наводил справки на пароме, и без конца спрашиваю его и дядю, почему они не поинтересовались, по какой причине Сэма не было в списках пассажиров. На пароме он точно был; я его видела.
В более многословной манере, чем обычно, папа прямо отвечает мне, что не будет совать нос не в свое дело. Я начинаю понимать, что мама имела в виду, когда называла его сухарем. Мы выловили человека из океана, а папа продолжает рыбачить, будто ничего не случилось.
— Ты еще не усвоила морской обычай, Элис? Не спрашивай, не говори, — сказал мне дядя Горький.
— Но ему столько же лет, сколько и мне, — возражаю я.
— Неважно. Если попытаться распутать все тайны этого океана, возраст не будет иметь значения. И, как по мне, это почти то же самое, что открыть ящик Пандоры. Думаешь, твои пуанты, которые висят внизу, не станут для кого-то загадкой, если эта лодка когда-нибудь пойдет ко дну?
Дядя Горький всегда знал, как заткнуть мне рот. О пуантах я говорить не хочу.
Впрочем, появление Сэма на «Кальмаре» заставило меня забыть о танцах. Еще через несколько дней он наконец-то вышел на палубу осмотреться. Он такой бледный и худой, что, думаю, папа не станет заставлять его работать. Но понемногу Сэм начинает интересоваться, как тут все устроено. У меня такое чувство, будто я зачитываю опись оборудования.