— Это лоток для потрошения рыбы, — говорю я, отрезая голову чавычи по шейному позвонку; Сэм морщится. Вообще-то я пыталась его впечатлить.
— Прости, — говорю я. — Это только первый раз противно. Или, может, ты уже рыбачил раньше?
Сэм трясет головой.
— Мой папа был рыбаком, — произносит он.
Но потом замолкает, и я чувствую, как между нами вырастает невидимая стена. Понятно, про отца не спрашивать.
— Ты мне расскажешь когда-нибудь, что ты делал на пароме? — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не было слышно любопытства.
Он вздыхает:
— Мы с братьями пробрались на него тайком.
— Правда? Офигеть.
— Пожалуйста, не рассказывай своему отцу, — просит он. — Я боюсь, что моего старшего брата арестуют, если найдут.
— Но нужно же как-то сообщить им, что ты цел, разве нет?
— Думаю, Хэнк, скорее всего, видел, как ты меня спасла, и знает, что я в безопасности. Он сейчас пытается найти способ связаться со мной так, чтобы об этом не узнали власти. И он, наверное, очень на меня злится.
— Разве он не переживает за тебя?
— Вряд ли. Хэнк ведет себя так, будто теперь он наш отец, а я постоянно все порчу. Он обожает командовать.
Сэм не смотрит мне в глаза.
— Уверен: он знает, что я в порядке; ему просто нужно придумать, как со мной связаться.
Надежды, что Сэм ответит, почти нет, но у меня еще так много вопросов.
— А почему вы вообще сбежали?
— А ты чего лезешь, куда не просят?
— Просто интересно, — отвечаю я; мне как будто дали пощечину. — Я тебя, вообще-то, спасла.
— Спасибо, — бормочет Сэм, но в его голосе не слышно ни ноты благодарности. Я могла бы рассказать ему, что никого не видела на палубе парома и что его брат вряд ли знает, что с ним все хорошо. Но раз он считает, что я лезу не в свое дело, то оставлю это при себе.
Сэм начинает помогать нам: подает рыбу в трюм дяде или в конце дня поливает палубу из шланга, смывая с нее грязь. Папа показывает ему, как устроены удилища, и объясняет, что если звенит маленький колокольчик, прикрепленный сверху, значит, на крючке крупная рыба. Я не помню, когда меня саму всему этому научили. Может, мне об этом никогда и не рассказывали, ведь я родилась на лодке и все это было частью моей человеческой натуры наравне с умением говорить, ходить и дышать.
Скорее всего, папа понял, что наш гость — это еще одна пара рабочих рук, в тот день, когда буквально из ниоткуда налетел ветер и Сэм бросился к стабилизатору, закрепленному на палубе, и, размотав цепь, выбросил его за борт, как будто проделывал это уже тысячу раз. Стабилизатор — это цепь с тяжелым грузом, который очень сложно затаскивать обратно на борт, поэтому папа использует его, только если поднимается такой сильный ветер, что лодку болтает, будто крошечную игрушку в огромной ванне. Я вижу, что папа начал догонять: Сэм, каким бы тощим он ни был, может внести свой вклад.
Дни сменяют друг друга, и у нас с Сэмом входит в привычку вечерами вместе сидеть на мостике. Порой он даже забывает выстроить вокруг себя непроницаемую стену, и мне удается узнать его поближе. Ему шестнадцать, и он любит поэзию. Его младшего брата зовут Джек, и у него, как говорит Сэм, есть «шестое чувство».
— Это так странно, — рассказывает Сэм, — понимаешь, он чувствует то, чего не чувствуют другие.
Он нечасто вспоминает о братьях, но с тех пор, как он сказал, что я лезу не в свое дело, прямых вопросов я не задавала и держу данное ему слово ничего не говорить папе.
Еще я наконец рассказала ему, что он жив благодаря «Пеликану». Он проводит рукой по резиновому борту шлюпки, и я про себя говорю спасибо за то, что он не смеется над моими словами о том, что жизнь ему спас надувной плот. Но теперь я смотрю на «Пеликана» по-другому. Для меня это всего лишь старая обшарпанная шлюпка, особенно когда рядом с ней сидит Сэм. Я вижу заплатки из скотча на выцветшей резине, которая местами побелела от солнца, морской воды и от старости.
— А там был кто-то еще? — спрашивает Сэм. — Ну кроме китов.
Я думаю о том, как на меня посмотрела косатка и как она моргнула, словно мы поняли друг друга. Но я не знаю, что можно рассказывать этому парню, рядом с которым у меня начинают дрожать коленки. Я убеждаю себя, что это от качки, но, думаю, дядя со мной бы не согласился. Я заметила, что он смотрит на нас как на пазл, который хочется собрать. Я не очень понимаю, как можно сложить картинку Сэма, потому что в его пазле явно не хватает нескольких деталек и сообщить нам, где они, он не торопится.
— Нет, только киты, — отвечаю я, и у него на лице появляется разочарование. Это правда, но не полная. Я боюсь, что если я расскажу ему все, то буду выглядеть глупо, а я не хочу, чтобы он снова со мной в молчанку играл.
Возвращаясь на бак, мы останавливаемся на носу лодки, где сквозь открытый иллюминатор слышны голоса папы и дяди. Должно быть, они забыли, что иллюминатор открыт, потому что речь идет о Сэме.
— Ты собираешься ему сказать? — спрашивает дядя Горький.
— Я не понимаю, чем это поможет нам, — отвечает папа.
— По крайне мере, ты должен сказать ему, что тебе известно, кто он такой.
— И что потом? Заставить его вернуться, когда совершенно очевидно, что они от чего-то сбежали?
— А что с его братьями?
— Мне кажется, они были на пароме все вместе, скорее всего, без билетов. Теперь их, наверное, высадили, даже если им удалось добраться до Сиэтла.
— Это твой долг перед Мартином.
Я понятия не имею, кто такой Мартин. Но лицо Сэма бледнеет на глазах. Он летит в рубку, и я бегу следом за ним.
— Вы знаете моего отца? — спрашивает он, и папа с дядей подпрыгивают, расплескивая чай. — Моего отца зовут Мартин; вы его знаете?
Папа ставит кружку на стол и встает.
— Сэм, я знал твоего отца. Он погиб во время цунами.
— Нет! — кричит Сэм. — Он жив, жив. Он плавает с косатками.
Сэм похож на маленького ребенка, а не на шестнадцатилетнего парня, и мне было бы стыдно за него, если б я не видела тогда, как ему помогла косатка, и не почувствовала что-то странное, когда дотронулась до холодного черного носа. Я все поняла, когда Сэм произнес эти странные слова. Когда он очнулся, он выглядел разочарованным, потому что не хотел, чтобы его спасали. Сэм валится на пол, будто утратил всякую надежду и уже никогда не оправится от этого удара.
Папа и дядя смотрят на въевшиеся в пол камбуза пятна масла и на спокойное море в открытом иллюминаторе — куда угодно, только не на Сэма. Не знаю, как долго они собираются вот так стоять, может, целую вечность, но для меня это мучительно.
Я сажусь на пол и обнимаю его, а он утыкается лицом мне в плечо, роняя на меня сопли и слезы.
— Наверное, я должен найти братьев, — говорит он наконец моему отцу, как будто воспоминание о них — это оранжевый спасательный круг: что-то, на чем можно удержаться в самый разгар бури.
Не отводя взгляда от океана, папа кивает в знак согласия и говорит:
— Мы их найдем.
Мы с Сэмом лежим внизу на баке, я, несмотря на беспросветную темноту, вижу, что он не спит. Я не прошу его освободить мою большую кровать, потому что это как-то глупо, и лежу на подвесной койке, на которой спала, когда была младше. Я как будто в спальном мешке, и мои руки прижаты к туловищу.
— Сэм? — шепчу я.
— Мм?
— Помнишь, ты спрашивал меня про китов? Так вот, — я делаю паузу, — я почти уверена, что спасти тебя мне помогла косатка.
Я с трудом слышу его дыхание.
— Я тоже так думал сначала, — говорит он, — косатка как будто сказала мне стащить ботинки и плыть с ней. Мне казалось, что она заботится обо мне.
— Может, так и было, — говорю я, вспоминая о гладком носе косатки и ее больших круглых глазах, похожих на гигантские пузыри от жвачки.
— Не думаю, — говорит Сэм, который будто внезапно постарел лет на сто. — Но спасибо, что ты не смеешься надо мной.
— На тебе не было ботинок, — говорю я, словно это что-то доказывает, но Сэм уже полностью отрекся от этой мысли. Он молчит, и я слышу, как он поворачивается на большой кровати, чего я в своей подвесной койке сделать не могу.
Я засыпаю, и мне снится, что я рак-отшельник, который живет в коричневом ботинке на самом дне синего моря.
Глава восьмая. Нас заметили. Хэнк
Помните, моя мама сказала: «…твоя жизнь покатится к чертям». Оказалось, чертей в моей жизни хоть отбавляй.
Последние два дня мы с Джеком как-то обходимся на «Матанаске» без Сэма, но продолжаем искать его по всем углам. Минуты становятся часами, и мысль, что Сэма на пароме нет, сжигает меня изнутри, царапая сердце и легкие так, что мне трудно сделать глубокий вдох. В одной из шлюпок, подвешенных у борта парома, мы находим его куртку, которая развевается на ветру, словно оторванное коричневое крыло. Теперь Джек спит, уткнувшись лицом в шершавый твид, будто может найти в нем ответы на все вопросы. Джек вдыхает запах Сэма и по-своему надеется, что тот найдется, что он где-то здесь, что он жив.
Единственный человек, который мог видеть, куда пропал Сэм, сошел с парома две станции назад в каком-то маленьком порту на юго-востоке, где лил дождь. Куриная хозяйка, поддерживаемая с двух сторон сотрудниками в оранжевой форме, проковыляла на берег по металлическому трапу, и ее непослушные волосы хлестали мужчин по лицу, пока дождь не прибил их к ее голове. Она сама напоминала раненую птицу, пока ее драгоценных куриц грузили в кузов старенькой «тойоты». Готов поспорить, ей хотелось, чтобы куриц поместили в салон автомобиля, подальше от непогоды. Из машины вышли молодая женщина и мужчина и обняли старушку.
Возможно, мужчина, который ее встречал и который жал руку работникам с автомобильной палубы, будто они старые друзья, — ее сын, но из одного разговора шепотом я узнал, что она числится пропавшей без вести. Я подслушал этот разговор, пока мы с Джеком прятались в шлюпке неподалеку, подложив под голову оранжевые спасательные жилеты вместо подушек. Она душевнобольная и должна была оставаться дома, но каким-то образом ей удалось уйти. Джека поразило именно то, что никто не заметил, как она ушла. И он был очень расстроен, когда я сказал ему, что нам нужно держаться от куриной хозяйки подальше, чтобы не быть связанными с человеком, пропавшим без вести. Но когда она садилась в синюю машину, я прошептал: «Что же ты видела? Неужели он правда упал за борт?» Дверь за ней захлопнулась, и в этот момент из меня, как воду из тряпки, выжали всю надежду узнать, что же произошло на самом деле.