Сестра Жозефина почти вдвое младше сестры Бернадетты и сестры Агнес, но это не значит, что она молода. А еще она самая высокая монахиня, которую я когда-либо видела: в ней шесть футов роста, если не больше. У нее над верхней губой усики, а из ее подбородка торчит несколько волосков, которые очень меня забавляют. Она слишком быстро ведет зеленый пикап, не сбавляя скорость на поворотах, и меня мотает по сиденью. Мне бы хотелось, чтобы она притормаживала, хотя бы когда проезжает ямы. Одной рукой я держусь за живот, а второй изо всех сил вцепилась в переднюю панель автомобиля, но тут она смотрит на меня и говорит: «Боже мой», будто забыла, что я здесь.
— Я в некотором роде лихачка, — объясняет она, словно извиняясь, и самую малость сбавляет газ. — Я росла в деревне и начала водить, когда мне было десять, так что я с большим удовольствием каждую неделю сажусь за руль.
Она куда более разговорчива, чем другие монахини, а я чувствую, что разучилась поддерживать беседу.
— Настоятельница очень хорошо знает, что нужно каждой из нас и что каждая из нас умеет делать такого, что может принести пользу всем. Она дала мне ключи от этой пожилой красотки в ту же минуту, когда я приняла постриг, это была большая честь для меня.
— Что такое постриг? — спрашиваю я.
— О, это самая-самая-самая последняя ступень. Сначала нужно выдержать шесть месяцев испытательного срока, затем, если ты хорошо себя проявишь, ты на два года становишься послушницей, а потом нужно принять временные обеты по меньшей мере на три года. И только после этого можно принять постриг, произнеся невозвратные обеты. Так что проходит немало времени, прежде чем человек принимает окончательное решение посвятить себя монашеской жизни.
Мне хочется сказать, что было бы неплохо, если б нужно было пройти такой же путь, прежде чем забеременеть, но это прозвучало бы глупо, поэтому я молчу. А потом она, к моему изумлению, говорит:
— Я думала, твоя бабушка все это тебе рассказала.
Теперь я огорошена еще больше, чем когда мы на огромной скорости неслись по кочкам.
— Вы знаете мою бабушку?
Она смотрит на меня, повернув голову, и складки на ее чепце напоминают мне индюшачью шею в белых морщинках.
— Конечно; она жила в монастыре с трех лет. Она взяла меня под крылышко, рассказала и показала, что к чему. В юности она была очень веселой и болтливой — я не ожидала встретить в монастыре такого человека. Так она тебе никогда о нас не рассказывала?
Я мотаю головой; я слишком потрясена, чтобы что-либо ответить.
— Хмм, интересно, — произносит сестра Жозефина. Но не говорит, что именно ей интересно, а я все еще под впечатлением от того, что бабушка когда-то была веселой болтушкой, и не замечаю, как мы въезжаем на парковку у деревянной постройки, в которой, как оказалось, располагаются и торговые ряды, и почта. Сестра Жозефина уже вылезает из машины. Я открываю дверь со своей стороны в тот же момент, что и женщина в желтом «датсуне», припаркованном рядом с нами, и две металлические двери сталкиваются с таким грохотом, что оборачиваются все, кто находится поблизости, включая двух парней примерно моего возраста. На первый взгляд они кажутся пухленькими, и я замечаю, что на каждом из них надето по две куртки, а вид у них помятый, словно они уже несколько недель спят на заднем сиденье желтой машины.
Женщина в «датсуне» проверяет, насколько сильно повреждена дверь ее машины, а сестра Жозефина подходит посмотреть на дверь с моей стороны.
— Хорошо, что у нас у обеих развалюхи, — говорит монахиня, пытаясь подбодрить женщину из «датсуна», которая вдруг напоминает мне пеструю книжку-раскраску, ведь ее сапоги в цветочек и помада смотрятся особенно ярко на фоне черного одеяния сестры Жозефины. Если женщина сначала и хотела устроить скандал из-за того, что я оставила ей вмятину на двери, то теперь она точно ничего не скажет. Ну кто станет ругаться с монахиней под метр восемьдесят? Женщина пожимает плечами и уводит парней в магазин, но старший из них оборачивается и с усмешкой смотрит на меня.
— Ну, — говорит сестра Жозефина, — ты же так хотела в город; что, теперь так и будешь прятаться в машине?
Она подмигивает мне.
— Вы расскажете мне побольше о бабушке, прежде чем мы вернемся в монастырь?
— Помоги мне занести вот это мыло и вон те лосьоны внутрь, а там посмотрим, — отвечает она.
Торговые ряды — это одно из тех странных мест, где можно найти всего понемногу. В качестве «специального предложения на завтрак» здесь сегодня кофе, налитый в большие термосы, и ярко-розовые пирожные «Снежный ком» фирмы Hostess. Здесь есть целая полка с блеснами и крутящиеся металлические стойки с открытками, на которых изображены лоси и горные озера с кристально чистой водой. Трудно сказать, сколько лет здесь пылятся жестянки с горошком и фруктовым салатом. Есть и несколько стеллажей с игральными картами, колготками и церковными свечками вперемешку с кучей других никому не нужных вещей. На отдельной полке расставлены куски мыла и лосьоны, которые продают монахини. Мне кажется, что здесь и так почти нет места, но сестра Жозефина говорит, что надо впихнуть на полку как можно больше товара. На этикетках значится: «Мыло неустанной скорби», и я задумываюсь, не стоит ли монахиням поменять название.
— Этот лосьон с молочно-медовым ароматом придумала я, — говорит сестра Жозефина, выстраивая не слишком устойчивую пирамидку из нескольких бутылочек.
Я кидаю беглый взгляд на владелицу «датсуна», которая вышла из туалета; вид у нее усталый. Она поправила прическу, и ее губы теперь куда краснее, чем когда она хмуро посмотрела на меня после того, как я помяла ей дверь. Парни решили взять завтрак по специальному предложению, и старший помешивает кофе красной пластиковой соломинкой, украдкой поглядывая на меня. Я застегиваю куртку, стараясь спрятать живот, и делаю вид, что очень занята. Но я слышу все, что они говорят.
— Далеко еще до Фэрбанкса? — спрашивает тот, что помладше, не прожевав до конца пирожное. При слове Фэрбанкс мне становится больно, как и от пинка ребенка, который, будто по заказу, решил подрыгать ножками прямо сейчас. «Ш-ш-ш», — говорю я, поглаживая живот.
— Не меньше недели, — отвечает женщина, наливая кофе в одноразовый стаканчик.
— Что ж, мы уже две недели в пути, — говорит старший. — Так что все не так плохо.
— Было бы намного быстрее, если бы дороги починили. Но ни аляскинская, ни канадская сторона не хочет тратить на это деньги, поэтому все остается как есть.
— Я тоже умею водить, — говорит парень, — если вам нужно отдохнуть.
— Спасибо, Оскар. Посмотрим.
Как по мне, на Оскара он не слишком похож. Это какое-то старомодное имя. Парню явно пора подстричься. Я вижу, что он каждые несколько секунд убирает назад прядки, которые лезут ему в глаза. Волосы у него сальные, и совершенно очевидно, что душ он не принимал уже довольно давно; двигается он медленно, будто несет на своих плечах весь мир. Но в его растрепанном внешнем виде есть что-то милое. Если он вымоет голову, его волосы, наверное, станут такого же цвета, как у Рея. Я трясу головой при мысли о Рее и удивляюсь, как быстро я решила, что этот незнакомый парень довольно симпатичный.
Разве не все парни такие? Я провела в монастыре не больше месяца, но кажется, будто прошли годы и я забыла, как выглядят и как ведут себя мои ровесники. Впрочем, я, может, никогда этого и не знала. Меня бы здесь не было, будь я поумнее.
Я вижу, как Оскар смотрит на младшего брата: у того лицо покруглее, волосы темнее и кожа смуглее, но точно такой же острый кончик носа и такой же помятый вид. Мальчик слизывает с губ остатки пирожного: розовую глазурь, крошки шоколадного бисквита и кокосовую стружку. Оскар протягивает брату салфетку и дружелюбно, с неподдельной искренностью улыбается ему. Я вспоминаю Джорджа, который дал мне пончик тогда в Goodwill. Мне кажется, незнакомцы всегда относились ко мне с бо́льшим участием, чем члены моей семьи. Внезапно я чувствую себя самым одиноким человеком в мире. Я вдруг понимаю, что мне надо поскорее выйти. Я сваливаю все мыло в одну кучу и быстрым шагом направляюсь к двери, над которой, словно сообщая всему миру, что меня только что выбило из колеи малейшее проявление доброты, бряцает колокольчик.
Сидя в машине, я все никак не могу перестать плакать. Сестра Жозефина выходит из магазина и протягивает мне небольшую упаковку бумажных носовых платков и круглый сверток в коричневой бумаге, на котором написано мое имя. Парень по имени Оскар выходит на улицу и смотрит, как мы выезжаем с парковки. Я почти сползаю под сиденье, слезы продолжают течь по моим щекам.
Сестра Жозефина не сразу направляет автомобиль в сторону монастыря. Она съезжает на тихую проселочную дорогу, и мы трясемся по ухабам, пока не доезжаем до реки. Она глушит мотор, и мы, сидя в машине, смотрим, как течет мутная вода. Я хлюпаю носом и размышляю, откуда сестра Жозефина знает про это укромное место, а она, будто читая мои мысли, говорит:
— Мы с твоей бабушкой часто сюда приходили.
Она показывает рукой за деревья, и я вижу очертания кирпичных стен монастыря. Интересно, она хочет сказать, что им приходилось перебираться через реку, чтобы добраться сюда с противоположного берега? Это требовало бы немалой смелости, и я гадаю, что еще мне неизвестно о том, какой была бабушка в то время.
Из-за чепца и одеяния сестры Жозефины я не вижу ее лица, будто она спряталась за занавеской. Я понимаю, что смотрит она не на реку; ее взгляд обращен в прошлое.
— Мне было девятнадцать, а твоей бабушке — около шестнадцати. Я все силилась понять, есть ли у меня призвание к монашеству, а она отчаянно пыталась выбраться отсюда. Сестра Агнес предостерегала меня, говорила, что твоя бабушка может плохо на меня повлиять, но Маргарет была такой веселой и обаятельной, что сложно было отказаться от ее дружбы.
Ну дела. Я бы никогда не смогла описать бабушку такими словами.
— К тому моменту всю свою жизнь она провела в монастыре. Ее мать умерла. А отец не мог о ней заботиться. Может, просто не хотел. Ей было три года, когда он отдал ее настоятельнице. Не думаю, что твоей бабушке удалось полностью избавиться от обиды за то, что ее бросили, хотя настоятельница так сильно ее полюбила, что в это трудно поверить.