— Папа? — Но он все так же смотрит в окно, а не на меня. Я делаю несколько шагов и кладу руку ему на плечо. Его мокрый, гладкий и не слишком приятно пахнущий дождевик напоминает мне нос косатки. От папы пахнет солью и ветром, а еще такой большой любовью, которой я, возможно, и не заслуживаю. Он треплет мои волосы и говорит, будто обращаясь к океану:
— Нужно было просто спросить.
— Но как ты будешь рыбачить без меня? — шепчу я.
В рубке раздается громкий кашель дяди, сидящего на скамейке:
— От меня тоже есть кое-какой толк, — говорит он.
Я обнимаю папу за шею так крепко, что он едва может дышать. К такому он явно не был готов.
Глава двенадцатая. Долгожданная встреча. Хэнк
Помню, отец иногда говорил: «Ты можешь войти в жизнь другого человека, если просто станешь свидетелем того, что тебя касаться не должно». Я думаю о куриной хозяйке и о том, что она, возможно, единственная, кто знает, куда делся Сэм. Поэтому, как ни странно, она теперь связана с нами, хоть ничего нам и не сказала.
Может, то же самое произошло и с той беременной девушкой, которая выбежала из магазина: она смотрела на меня, и вдруг на моих глазах у нее будто земля ушла из-под ног. Может, я стал частью ее истории?
Изабель рассматривает вмятину на двери своего обожаемого «датсуна».
— Беременные иногда такие эмоциональные, — говорит она. — Не то чтобы я это знала по собственному опыту; так обычно про них говорят.
Изабель наклоняется и ключом соскребает немного зеленой краски с желтой двери своего автомобиля.
— Не думаю, что мы сможем поехать дальше. — Она безуспешно пытается захлопнуть погнутую дверь. — Хорошо, что мы пока в Канаде. Здесь ремонт обойдется дешевле. Вы же не против, если мы задержимся еще на день?
Я едва слышу, что говорит Изабель. Слишком увлекся мыслями о той девушке. Я никогда не видел, чтобы мои ровесницы были беременны. Во всяком случае та девушка выглядела очень молодо: когда она выбегала на улицу, я обратил внимание на ее развевающиеся волосы, собранные в хвост. На земле, как раз на том месте, где стоял зеленый пикап, я нашел красную ленточку, выпавшую из ее прически.
Я поднимаю ленточку и прячу ее себе в карман. Изабель продолжает:
— Может, здесь у них принято рано заводить детей. — Странно слышать такое от социального работника. Разве их не должны волновать такие проблемы, как подростковая беременность?
Джек удивленно поднимает брови, но в то же время улыбается. Сразу видно, что Изабель ему очень нравится. Он засовывает мне в руку что-то квадратное и твердое и запрыгивает на заднее сиденье машины. «Мыло неустанной скорби», — написано на этикетке. Пахнет цветами.
— Пойду поищу номер механика, — говорит Изабель, направляясь к таксофону, криво повешенному на внешней стене магазина. Он так долго не протянет; Изабель стоит поторопиться.
Я наклоняюсь к открытому окну «датсуна» и шепчу Джеку:
— Хочешь сказать, что мне нужно вымыться этим мылом для поднятия духа?
— Это мыло в магазин привезли та девчонка с монахиней. У них с собой было несколько коробок. Прочти, что написано на обороте:
Богоматерь Неустанной Скорби — монашеский орден Римско-католической церкви, главная цель которого — через молитву, воздержание и уединение стремиться к жизни без излишеств, но наполненной поклонением и преданным служением Господу. Надеемся, вам понравится наше мыло.
— Не знал, что монашка может забеременеть, — говорит Джек, а я ударяю его куском мыла по голове.
— Она не монашка, Джек.
— А кто она тогда — мыловарщица? — Он отодвигается от меня подальше на случай, если мне не понравятся и эти слова.
Я больше не хочу об этом говорить. Но если Изабель предлагает задержаться здесь еще на день, я, наверное, смогу хотя бы отнести девушке ее ленточку и убедиться, что она в порядке.
— Аббатство Богоматерь Неустанной Скорби находится к западу от города, — говорит мне мужчина за прилавком, когда я возвращаюсь в магазин, чтобы побольше узнать о монастыре. — Если ты хочешь купить что-то из их продукции, то покупай здесь. Они затворницы. Посетителей не принимают.
— А, понятно. Мне просто интересно, — невозмутимо отвечаю я.
Мужчина окидывает меня пристальным взглядом из-под кустистых бровей.
— Есть, конечно, одно место на берегу реки, о котором знают только местные: оттуда виден монастырь. Ты же не собираешься хулиганить или беспокоить монахинь, а?
— Нет-нет, вовсе нет. Мне просто любопытно посмотреть, как выглядит аббатство.
— Ну, тогда ты сможешь рассмотреть его из-за деревьев с этого берега реки; оттуда, кстати, слышно колокольный звон и их пение, и это очень красиво. — Он рисует маленькую карту на картонном пакетике из-под спичек. — Надеюсь, ты не станешь делать ничего такого, что заставит меня пожалеть о том, что я дал тебе это.
— Не стану, обещаю. Большое спасибо.
Ночь мы проводим в машине прямо за сервисом. Изабель умеет спать, сидя в водительском кресле. Она спала так все время, пока мы ехали сюда из Принс-Руперта, а это больше тысячи трехсот миль. Мы с Джеком раскладываем заднее сиденье и сворачиваемся в клубок под одним изъеденным молью одеялом, которое, как говорит Изабель, может спасти нам жизнь, если мы попадем в трудную ситуацию.
Ранним утром следующего дня нам в окно стучит парень в засаленном рабочем комбинезоне и кричит так громко, будто перепил кофе:
— Подъем. Мы сейчас починим вашу машину.
По Джеку видно, что он не ведется на мои слова о том, что мне хочется одному прогуляться по лесу. Я и сам бы в это не поверил. Его взгляд можно сравнить с проверкой на детекторе лжи, которую я, конечно же, провалил. Но все, что он говорит, — это: «Там толпы комаров; приятной прогулки». Они с Изабель достают доску для криббеджа, чтобы провести утро за столиком закусочной Golden Rush.
Идти по проселочной дороге приходится намного дольше, чем я думал, глядя на схему, нарисованную на пакетике из-под спичек, и когда я наконец дохожу до берега, я почти без сил, весь в поту и недоумеваю, что я, черт возьми, творю. А еще меня всего искусали мошки. На берегу ни души, так что я раздеваюсь, погружаю горячее липкое тело в воду, прежде чем на меня снова успевают напасть комары, и в этот момент в аббатстве начинают звонить колокола.
Зажав ленточку в кулаке, я доплываю до середины реки, откуда из-за деревьев едва виднеются очертания кирпичных зданий. Все бы ничего, но чем ближе к тому берегу, тем мельче становится река, и скоро я иду по колено в воде, молясь Богу, чтобы это место и вправду было таким уединенным, как его описывал мужчина. Когда я оказываюсь на другом берегу, меня тут же встречают полчища комаров, которые безумно рады голому человеку.
Я поднимаюсь по склону, следуя на звук монастырских колоколов и стараясь оставаться за чахлыми елками. Такими идиотскими вещами я еще не занимался. Я сказал мужчине из магазина, что не собираюсь никому доставлять неприятностей; надеюсь, то, что я голым брожу вокруг монастыря, не считается.
Всего в нескольких ярдах от того места, где я прячусь за деревьями, на бельевой веревке, развеваясь на ветру, сушатся несколько простыней и полотенец. Я растратил всю свою решимость и уже хочу привязать ленточку к веревке и убраться отсюда, когда замечаю беременную девушку, которая, прижав к животу белую корзину, идет в мою сторону.
Она снимает с веревки деревянные прищепки и пытается схватить углы белой простыни, которая колышется на ветру, будто крылья огромного гуся. Я с трудом верю в происходящее и слышу собственный голос:
— Эй, привет.
Девушка оборачивается и окончательно запутывается в простыне.
— Кто здесь? — кричит она и, будто спохватываясь, добавляет: — У меня нож. Не подходи ко мне.
Я почти уверен, что ножа у нее нет.
— Я не собираюсь к тебе подходить, — говорю я.
— Выходи из-за деревьев. Сейчас же! — кричит она.
— Не думаю, что ты этого хочешь.
— Я позову настоятельницу. — Она медленно пятится в сторону монастыря.
— Нет, пожалуйста, постой. Я выйду, если ты бросишь мне простыню.
— Ты что, извращенец? — Она все еще пытается выпутаться из простыни.
Да уж, я произвел не самое лучшее первое впечатление.
— Нет, я просто переплыл реку и… э-э-э… оставил всю одежду на том берегу.
— Знаешь что — забудь о настоятельнице, я позову сестру Агнес, и тогда тебе точно не поздоровится.
— Ладно, не надо никого звать. Я сейчас выйду. — Не знаю, кто такая сестра Агнес, но если она страшнее настоятельницы, то ничего хорошего от нее ждать не стоит. — И я все же надеюсь, что про нож ты пошутила.
«Это однозначно самый неловкий момент в моей жизни», — думаю я, срывая пучок колокольчиков, чтобы прикрыться, и медленно выхожу из-за деревьев.
— Можешь кинуть мне простыню? — молю я.
Девушка смотрит на меня с недоумением. К счастью, люди вряд ли станут звать на помощь, если ты выглядишь нелепо. Я на это и рассчитываю, и она, слава богу, хихикает.
— Оскар? — спрашивает девушка, и я по глазам вижу, что она меня узнала. Несмотря на комичность ситуации, я не могу не заметить, что она красивая, когда улыбается.
— Вообще, это не мое настоящее имя, — говорю я. — Если дашь мне простыню, я скажу тебе, как меня зовут на самом деле.
Она задумывается об этом и пристально смотрит на меня, колокольчики и все прочее, словно пытаясь запечатлеть эту картину в памяти. Наконец она бросает мне простыню.
— И все-таки не стоило тебе сюда приходить, — говорит она, глядя через плечо на монастырь, пока я оборачиваю простыню вокруг себя. — Сестра Агнес оторвет мне голову, если увидит здесь парня. Особенно если этот парень, ну… — Она не заканчивает мысль. — Надо тебе уходить отсюда.
Я думаю о том, чтобы отдать колокольчики ей, но боюсь, что это не самый подходящий момент, и отбрасываю их в сторону.
— Ты обронила ленточку, — говорю я, протягивая руку, чтобы показать ей. Какой идиот станет переплывать реку в чем мать родила, чтобы вернуть затасканную ленточку? Я знаю только одного.