— Она пожилой человек, — просто отвечает он.
— Да, но… — Отцу Дамплинг не нужно кричать на меня или бросаться вещами, как это делал мой отец, чтобы дать мне понять, что я зашла слишком далеко. От одного его взгляда мне хочется залезть под стол.
— У нас была небольшая группа людей, которые очень много трудились, чтобы защитить права жителей Аляски, — говорит он, и я не могу понять, как это связано с пирогом. — Мы не хотели, чтобы Аляска становилась штатом; мы хотели сохранить за собой свободы, которыми всегда пользовались. Право рыбачить и охотиться на нашей земле; право защищать нашу культуру. Самые элементарные права человека, понимаешь? И боролись за них не только автохтоны, много аляскинцев из неавтохтонных семей стояли с нами в одном ряду: мы все боялись того, что нам принесет статус штата.
Мне становится неловко, когда я вспоминаю о своем отце, который напивался в баре, пока все остальные усердно работали.
— Я должен был лететь в том самолете, — говорит отец Дамплинг. — В самолете, который разбился в Канаде и в котором погибло пятеро моих хороших друзей, включая отца Руфи и Лилии.
Я перевожу взгляд на свои фиолетовые пальцы, запятнанные ягодным соком.
— Их мама уже никогда не придет в себя, после того как потеряла мужа, и их бабушка одна пытается растить двух девочек. Разве так сложно отнести ей пирог, Дора?
— Вы знали про записку? — спрашиваю я, стараясь унять дрожь в голосе, чтобы не разочаровать отца Дамплинг.
— Это я сказал Дамплинг, где найти маму Руфи. Я навещаю ее время от времени: есть надежда, что к ней вернется память, если она будет видеть знакомое лицо.
Он выглядит опустошенным.
— Это моя вина, Дора. Я не должен был отпускать туда ни одну из вас. То, что произошло с Дамплинг, — полностью моя вина.
Он тяжело опускается на стул. Взрослые никогда так не разговаривают с нами, и я не знаю, что сказать в ответ, но мне не верится, что это его вина. К счастью, тут раздается звяканье таймера, и я принимаюсь хлопотать, вынимая пирог из духовки.
Я стучу в дверь Лоуренсов, с трудом удерживая горячий сочный пирог рукой в варежке-прихватке. Я отчаянно надеюсь, что мне откроет Лилия, но тогда я стала бы счастливым человеком, а это мне совсем не свойственно.
Я никогда не видела их бабушку вблизи, так что, когда открывается дверь, я внутренне готовлюсь к тому, что увижу глубоко запавшие глаза и, возможно, стертые до основания зубы, но, к моему удивлению, передо мной оказывается самая обычная пожилая женщина в полинявшем халате в цветочек. У нее тонкие седые волосы, и кажется, что ей на голову уселся грязный зайчонок. Я бы не смогла швырнуть пирог в лицо такому человеку.
— Здравствуй, Дора, — говорит она. — Что же ты не проходишь?
На кухне пусто, там пахнет мастикой для пола и средством Comet, но нет и намека на то, что здесь живет мой ровесник или кто-то младше меня. Я слишком привыкла к дому Дамплинг, где кутерьма: повсюду разложены дубленые шкуры животных, из которых потом сошьют шапки и варежки, а на полу виднеются грязные следы, ведь у тебя нет времени снимать обувь, если тебе нужно просто забрать забытую книгу или по пути к двери захватить еще кусочек вяленой оленины. Дома у Дамплинг пахнет как в месте, где люди любят друг друга, а у Лоуренсов тебя с порога обдает запахом осуждения. Я стаскиваю ботинки, прежде чем ступить на потертый, но все же сияющий линолеум.
Бабушка — не знаю, как ее назвать по-другому, — показывает рукой на кухонный стол, чтобы я поставила на него пирог.
— Пахнет чудесно, — говорит она, открывая холодильник и доставая коричневый кувшин марки Tupperware. Меня раздражает, что она будто бы ждала, что ей принесут пирог.
— Хочешь сока?
И она уже наливает его в стакан, хотя я ничего не ответила.
— Вот; садись, садись, — говорит она и ставит на стол стакан, натертый до блеска и пахнущий лимонным чистящим средством. На столе нет ни стопок журналов, ни неоплаченных счетов, ни тарелок с остатками еды. На нем нет ни крошечки. Таких столов я еще не видела, и пытаюсь не разлить на него апельсиновый сок.
Бабушка наливает себе кофе и садится напротив меня.
Я делаю большой глоток напитка, в котором обычно хоть немного чувствуется сладость, но в моем стакане, кажется, просто вода с апельсиновым вкусом. Либо бабушка экономит на концентрате, либо Банни кладет его слишком щедро, когда разводит сок.
— Ты знала, что отец Дамплинг очень крепко дружил с отцом Руфи и Лилии? — спрашивает бабушка.
Я не поднимаю глаз. Почему она говорит мне об этом? Ну и что с того, что их отец боролся за права автохтонов и погиб в авиакатастрофе? В наших краях люди каждый божий день погибают в авиакатастрофах.
Я не должна сидеть здесь и слушать, как старуха, пахнущая чистящими средствами, рассказывает мне о мертвых людях. Мне нужно идти к моей подруге и развлекать ее, пока она не придет в себя. Я так резко отодвигаю стул, что его ножки с громким скрежетом скользят по идеально чистому полу, и я надеюсь, что на нем останутся следы.
Бабушка смотрит на меня.
— Кажется, ты злишься, Дора.
— Я злюсь? — кричу я, не успев одуматься. — Да вы знаете, что Дамплинг делала в той деревне? Вы знаете, почему она там оказалась? Это Руфь во всем виновата! Дамплинг пыталась отдать матери Руфи эту записку.
Я с силой швыряю голубую бумажку на стол, ударяя по нему рукой так, что бабушкин кофе переливается через край чашки. Кажется, бабушка этого даже не замечает; она берет в руки голубую бумажку и читает слова, которые я прокручиваю у себя в голове с того дня, когда Дамплинг сунула записку мне в руку. Все, что там сказано, это: «Я тебя прощаю».
— А эта дура даже не знает, кто такая Руфь, так что все это не имело ни малейшего смысла. Дамплинг в коме из-за какой-то ерунды! — Я задыхаюсь, меня до сих пор трясет.
— Сядь, Дора, — говорит бабушка.
Но я ее не слушаюсь. Я стою, сжав кулаки. Она не смеет мне указывать.
— Ладно, — говорит она, — но ты должна меня выслушать. Если хочешь найти виноватого, а ты, видимо, очень этого хочешь, обвиняй во всем меня — и не волнуйся, никто не будет рисковать жизнью, чтобы доставить подобную записку мне, по крайней мере, в обозримом будущем.
Я совсем без сил после моей гневной речи, и тихие бабушкины слова будто повисают в воздухе вокруг меня. Трудно злиться, когда тебе не пытаются дать отпор.
— Так и будешь стоять?
Я сажусь.
— У нас с тобой, Дора, есть кое-что общее, — говорит бабушка. — Я вижу, что это тебя удивляет.
Я захлопываю отвисшую челюсть.
Бабушка продолжает:
— Мой отец бросил меня, когда я была совсем малюткой.
— Хотела бы я, чтобы нас объединяло именно это, — говорю я и замолкаю, чтобы она не подумала, что я хамлю после того, как накричала на нее.
Но она улыбается мне. Она совсем не похожа на ту бабушку, о которой я слышала от Банни и Лилии: девочки описывали свирепого монстра с глазами на затылке, который только и ждет, чтобы кого-нибудь наказать за малейшую провинность.
«Однажды она заставила Лилию прочитать все молитвы, стоя на коленях, — рассказывала Банни, — просто за то, что та прятала горошек в стакане молока».
— Ты еще очень молода, — произносит бабушка, и я понятия не имею, какое это имеет отношение к происходящему. — Тебе выпала удача жить в семье, в которой тебя любят. Но тебе нужно перестать ждать от жизни худшего, иначе, уже поверь мне, оно непременно с тобой произойдет. Послушай старую мудрую женщину.
Я чувствую на щеке слезу и смахиваю ее. Но за ней появляется вторая, и скоро их становится так много, что я даже не пытаюсь сдерживаться. Не помню, когда я в последний раз плакала. Теперь я боюсь, как бы не утонуть прямо здесь, на кухне у Лоуренсов. Бабушка протягивает мне коробку бумажных платков.
— Верь мне, — говорит она, поглаживая меня по руке. — Верь мне.
Бабушка дает мне наплакаться вволю. Я слышу, как она ходит по кухне, достает из буфета тарелки и звенит столовыми приборами. Вскоре она приносит мне кусок пирога и еще один стакан водянистого сока, а я с трудом высмаркиваюсь и бурчу еле слышное спасибо.
— Думаю, в моей жизни уже поздно что-то менять, — говорит бабушка, — но у тебя еще есть шанс.
Я вспоминаю стихотворение, в котором говорится о девочке в пурпурном переднике и о женщине по имени Рита, которая танцует ча-ча-ча в роскошном черном платье. Так вот что значит разрезать свое тело. Это значит признаться себе в том, чего ты всегда хотел. И вот это желание торчит из моей грудной клетки, словно ключ из замочной скважины, который осталось только повернуть.
— Я хочу знать, что я могу остаться в семье Дамплинг и никогда не возвращаться домой, — говорю я бабушке, как будто признаться себе в своих желаниях так же просто, как произнести их вслух. — Я хочу спать по ночам, — добавляю я, вонзая вилку в корочку пирога и понимая, что сболтнула лишнего.
— Звучит разумно, — говорит бабушка.
Как такая хорошая женщина могла отправить свою внучку неизвестно куда?
Улыбка сползает с бабушкиного лица, и я задумываюсь, не произнесла ли я этот вопрос вслух, или она и в самом деле умеет читать мысли, как рассказывают Банни и Лилия.
Сначала отец Дамплинг, теперь вот это. Я не знаю, что сказать в ответ, но это все равно неважно, потому что в этот момент в дверь вваливаются Банни и Лилия и хором кричат во весь голос: «Дамплинг очнулась, Дамплинг очнулась, Дамплинг очнулась!»
И тут мы все принимаемся обниматься и смеяться. Бабушка по очереди обнимает каждую из нас своими дряблыми руками, утирая глаза подолом халата, и даже Банни, кажется, удивлена. Я смотрю на записку Руфи, все еще лежащую на столе, и читаю смазанные, расплывшиеся слова «Я тебя прощаю».
Незаметно от всех я кладу записку к себе в карман на случай, если Руфь однажды захочет получить ее обратно.
Я бегу домой к Дамплинг, и Банни с Лилией наступают мне на пятки. Нас троих переполняет счастье, так легко на душе не было уже давно; вдруг мы останавливаемся, услышав крики и грохот, доносящиеся из моего дома. Мы стоим прямо посередине между домом Лилии и моим прежним домом, словно куропатки, оказавшиеся между двух охотников, и тут дверь распахивается, и на пороге появляются перепуганные Пола и Аннет, мамины подруги.