— Это Сельма, — шепчет Джек.
Мы все просто стоим и смотрим друг на друга.
Но вот распахивается дверь, ведущая за кулисы, и из нее выходят четверо: Изабель, Авигея, балерина и…
— Я знал, — кричит Джек. — Сэм, я знал, что ты жив!
Глава шестнадцатая. Братья. Элис
Я даже не успела отдышаться. Вот Сэм протягивает мне букет роз, и мы выходим из-за кулис в коридор, а через минуту Сэм лежит на полу, и на нем верхом сидит какой-то парень.
Тетя Авигея и женщина, которую я раньше никогда не видела, высмаркивались в носовые платки, а Сельма стояла с таким видом, будто она только что сошла с поезда, летящего на полном ходу. Из левого кармана сцены выбежала мама, она подскочила ко мне с еще одним букетом и сказала: «Ты была великолепна». Но она умолкла, с интересом глядя на происходящую вокруг нас неразбериху.
Неподалеку от нас, прислонившись спиной к стене и обхватив голову руками, на полу сидел еще один парень. Кажется, все заметили его одновременно. Сэм сбросил с себя первого парня и подошел ко второму, который на вид был старше, грустнее и лохматее. Сэм встал на колени, уткнувшись лицом в его плечо. Сэм обнимал парня, а тот все громче и громче повторял: «Я думал, ты мертв, я думал, ты мертв, я думал, ты мертв».
Джек. Хэнк. Меня как будто вывели из темной комнаты на яркий солнечный свет. Мои глаза никак не могли привыкнуть, и взгляд отказывался фокусироваться, когда я смотрела на трех братьев, которые наконец-то встретились.
И именно в тот момент, когда Сэм начал терять веру, что сможет их отыскать.
— Такое чувство, что я пытаюсь найти иголку в стоге сена, — сказал он, как только мы вернулись в Фэрбанкс. Мама была безумно нам рада и на ужин в честь нашего приезда приготовила свою фирменную лазанью. Когда мы прибирались на кухне, она сообщила Сэму, что он может оставаться так долго, сколько потребуется.
— Я очень много о тебе слышала, — сказала она ему.
— Правда? — спросила я.
— Ах, Элис, мы с твоим отцом вообще-то иногда разговариваем.
— Вы правда разговариваете?
Но мама лишь игриво шлепнула меня, как будто бы я дурачилась.
— Моя сестра работает в газете, — сказала она Сэму. — Если твои братья окажутся в Фэрбанксе, она первая об этом узнает.
Он улыбнулся и поблагодарил маму, но, когда она ушла в столовую за грязными тарелками, мне стало ясно, что это была неискренняя улыбка.
Я знаю, что у Сэма на душе, когда смотрю, как на его лицо набегает тень и как его глаза отливают множеством оттенков коричневого, словно стеклышки калейдоскопа, особенно когда он думает о братьях.
— У тети Авигеи огромный опыт, — сказала я Сэму. — Она знает все про всех. Она найдет их, обещаю.
Он сделал шаг вперед, набросил мне на плечи петлю из кухонного полотенца, которое держал в руках, притянул меня близко-близко к себе и поцеловал. Я уже давно ждала этого поцелуя, но он все равно застал меня врасплох. Я не знала, куда деть свои мыльные руки, поэтому запустила пальцы ему в волосы и поцеловала его в ответ — пылко. Ровно так, как мне и хотелось сделать много раз до этого: когда мы сидели на мостике, когда плыли в «Пеликане» и даже когда он, забрызганный кровью, стоял у удилищ.
— Соленая, — прошептал Сэм. — Я знал, что ты соленая на вкус.
Кажется, все это застало врасплох и мою маму: она бесшумно вошла на кухню, держа в руках еще одну стопку тарелок, которые с диким грохотом упали на пол, отчего мы все перепугались до смерти.
Я так увлеклась воспоминаниями о том поцелуе, что не сразу почувствовала, как кто-то тянет меня за руку в вестибюль у зрительного зала. Я вижу перед собой Сэма и Хэнка, которые, все так же прижавшись друг к другу, сидят на ковре с красным цветочным орнаментом. Я понимаю, что по моим щекам течет тушь.
— Привет, — говорит чье-то расплывчатое лицо, которое оказалось совсем близко от моего.
— Джек?
Он кивает.
— Это Сэм тебе дал? — спрашивает Джек, показывая на кусочек красной резинки, который я пыталась спрятать в пучке.
— Да, он.
— Ты знала, что это талисман? — спрашивает Джек.
— Поэтому и ношу его.
— Это ты спасла Сэма?
— Я пыталась, — отвечаю я. — А может, это он меня спас?
— Ага, и так всю жизнь, правда? — произносит Джек. — Мы спасаем друг друга.
— Ты именно такой, как тебя описывал Сэм, — говорю я ему, и он улыбается.
— Ты восхитительно танцевала, — к нам с Джеком подходит Сельма. Такой улыбки я еще никогда не видела на ее лице. — Твое выступление, Элис… в нем все было идеально. Ты совершенно точно пройдешь отбор. — Сельма держит в руках мятое бумажное полотенце, на котором написано ее имя; вид у нее забавный — ее будто пристукнули чем-то по голове.
— Спасибо… а что это? — спрашиваю я. Сельма держит этот клочок бумаги почти так же бережно, как я — букет роз от Сэма.
Она прижимает бумажное полотенце к груди, словно это любовное письмо.
— Это то, чего я ждала всю жизнь.
Я и представить не могу, что заставило Сельму вести себя так непривычно — обычно она болтает без остановки, — но сейчас все происходящее лишено смысла, и у меня сводит ноги. Мне нужно пойти сделать растяжку, но в воздухе вестибюля витает так много чувств, что проще разрезать шейный позвонок лосося, чем уйти от этих людей. Сэм что-то шепчет на ухо Хэнку. Может, он рассказывает ему историю про косаток и про то, как он здесь очутился?
Сэм, наверное, смотрит теперь на своих братьев по-другому. Я уверена, он очень изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. Сэм сейчас одет в то, что мама заказала ему в Sears Roebuck, когда мы приехали в Фэрбанкс, потому что у него были только старые вещи дяди. Я и сама еще не до конца привыкла видеть его в этой одежде.
Даже когда мы только пришли на отбор — это было всего несколько часов назад, Сэм выглядел тревожным и вел себя скованно, будто его укачало больше, чем на лодке. Он показал на мои пуанты:
— Они странно смотрятся на тебе.
Мне тоже так казалось.
— Они везде будут странно смотреться, если только они не подвешены над койкой во время рыбацкого сезона.
Наверное, Сэм думал, что я все еще считаю себя виноватой, потому что он сказал:
— Твой отец не хочет, чтобы ты жила, пытаясь ему угодить. Он хочет, чтобы ты была счастлива.
А потом он отошел от меня чуть подальше на случай, если я опять разозлюсь, как в прошлый раз, когда он сказал мне то же самое.
Но теперь я все понимаю. Я считала, что защищаю папу, а он всегда хотел, чтобы я просто была собой.
Первый раз в жизни я танцевала как человек, который знает, чего он хочет. Я не боялась никого разочаровать, особенно саму себя.
Но даже это не кажется сейчас таким важным, когда я смотрю на Хэнка и Сэма. Сэм ошибался, думая, что Хэнк злится на него или не беспокоится о нем. Я складываю каждую минуту, каждый час, каждый день, что я провела с Сэмом, и ясно осознаю, что все это время Хэнк считал, что его брат мертв. Я чувствую себя эгоисткой, глядя, как Хэнк пытается выбраться из круговорота мрачных мыслей. Будь я на его месте, я, наверное, никогда не смогла бы перестать плакать.
— Я чувствовал, — вдруг говорит Джек, пристально глядя на меня, — что рядом с Сэмом именно такой человек, как ты.
Он обнимает меня.
— Ты был прав, — отвечаю я ему. — С Хэнком все будет в порядке?
— У Хэнка все хорошо, — говорит Джек. — Или будет хорошо.
У Джека глаза как у Сэма.
Я так увлеченно разглядываю Джека, что не замечаю, как Хэнк с Сэмом поднялись с пола, пока не чувствую чью-то руку на своем плече.
— Элис, это Хэнк, — говорит Сэм. Кажется, не очень вежливо в упор смотреть на зареванное лицо и красные опухшие щеки Хэнка. Но он делает шаг вперед и обнимает меня, а мои розы мнутся между нами. Хэнк пахнет сотнями миль, проделанных по слякотным дорогам, а еще чем-то сладким с оттенком лаванды; но кроме всего этого, я различаю знакомый застарелый запах лодки. Он крепко сжимает меня в объятиях, потом отступает назад и говорит:
— Ты волшебно танцуешь. Я чуть не умер, пока на тебя смотрел.
Хоть я и не уверена, что до конца поняла смысл его слов, я знаю, что это одна из самых приятных вещей, которую мне когда-либо говорили.
Глава семнадцатая. Декабрь 1970-го. Руфь
Между мусорных баков
По промерзшей земле
Бродит ворон.
Даже если твое сердце разбито на миллион кусочков, а твоего ребенка отдали в другую семью, я должна сказать тебе, что планета не остановит своего вращения. Люди будут говорить тебе добрые слова и думать, что ты их слушаешь, но ты не услышишь ничего, потому что будешь слишком озабочена тем, чтобы собрать свое сердце по кусочкам: складываешь каждый в укромный уголок внутри себя, чтобы потом вернуться за всеми разом.
Сначала ты сможешь только кивать улыбающимся и, кажется, знакомым лицам, на которых беззвучно шевелятся губы, пытаясь что-то сказать тебе. Пройдет немного времени, прежде чем ты начнешь понимать, о чем они говорят.
А затем, в одно ничем не примечательное утро ты начнешь шевелить пальцами ног. Или почувствуешь, как кровь вновь разливается по кончикам пальцев рук. Медленно, словно тепло по обмороженным конечностям. Кровь разольется по обледенелым участкам твоего тела и наконец достигнет того укромного местечка, где ты спрятала осколки разбитого сердца, и тогда ты начнешь вертеть их в руках, пытаясь снова сложить из них что-то целое. Скорее всего, у тебя не получится с первого раза соединить их вместе так, как раньше, и тебе придется предпринять несколько попыток.
Медленно, очень медленно ты начнешь совершать привычные действия, например пить чай, в котором снова будешь ощущать вкус чая, а не думать, что кто-то неведомо зачем всунул тебе в руки чашку с коричневой водой. Вкусы, запахи, тактильные ощущения — все это вернется, но медленно.
— Нужно немного подождать — это ты будешь слышать снова и снова, когда к тебе вернется слух.