Когда ты решишься заговорить, постарайся задавать не больше одного вопроса в день, по крайней мере поначалу.
День первый:
— Это мальчик или девочка?
— Красивая здоровенькая девочка. (Сестра Бернадетта)
День второй:
— Как ее назвали?
— Ты не помнишь? Ты просила, чтобы ее назвали в честь твоей бабушки. Маргарет. (Сестра Жозефина)
День третий:
— Почему я попросила назвать ее в честь бабушки? — Я действительно не могу вспомнить.
— Думаю, ты пыталась забыть прошлые обиды — начать все с чистого листа. (Настоятельница)
Две или три недели спустя все вокруг, особенно сестра Агнес, станут ждать, что ты задумаешься о возвращении к нормальной жизни. Рано или поздно ты со всеми попрощаешься и выйдешь за монастырские ворота, стараясь не обращать внимания на всхлипывания монахинь, раздающиеся за твоей спиной. Ты уже не та девушка, что много месяцев назад поднималась по ступенькам автобуса, хоть ты и одета в ту же потертую красную куртку и несешь тот же коричневый чемоданчик. Ты будешь смотреть, как быстро вращается мир, будто фильм в обратной перемотке. Ты потеряешь счет часам, а потом и дням, ведь они все равно слишком коротки и проносятся так быстро, что ты едва успеваешь моргнуть. В какой-то момент тебе покажется, что прошло уже дней пять, потому что сестра Агнес дала тебе столько бутербродов и сконов, что их хватило бы на целую неделю, и некоторые из них начинают засыхать и напоминают по вкусу опилки. На твоих коленях, прижимая тебя к креслу, лежит вышитая подушка, которую ты нашла у себя в чемодане, — подарок от сестры Жозефины и сестры Бернадетты. Ты сжимаешь ее обеими руками и утыкаешься лицом в переплетения нитей, вдыхая запах монахинь и пытаясь не разрыдаться. Но тут ты узнаешь придорожное кафе, в котором покупала яблочный пирог в свой семнадцатый день рождения, вот только тогда ты была не одна — не то что сейчас.
Если не считать, конечно, незнакомого мужчину, который наклоняется ко мне и говорит:
— Можно кое-что у тебя спросить?
— У меня?
Он оглядывается по сторонам:
— Нас всего двое в этом автобусе.
Чары разрушены. Я снова нормальный человек, моя душа вернулась в прежнее тело.
Я смотрю в его глаза, отливающие зеленым, словно стеклянная галька, вымытая на берег. По его лицу видно, что он много времени провел на открытом воздухе, так что невозможно догадаться, сколько ему лет.
— Так вот, я хотел спросить, — говорит он, — я скоро впервые встречусь с одной девочкой, и она примерно твоего возраста. Я переживаю, хороший ли я выбрал подарок.
Интересно, сколько мне, по его мнению, лет. Мне может быть и семнадцать, и семьдесят; я уже не уверена, что моя внешность хорошо сочетается с моим внутренним состоянием.
Но мужчина деловито роется в своем рюкзаке и достает два куска самодельного мыла.
— Мыло? — спрашиваю я, и по его лицу видно, что он надеялся на более восторженную реакцию. — Ну в смысле: ничего себе, мыло, — повторяю я. Он смеется глубоким грудным басом, от которого в пустом автобусе становится теплее.
— Его сделала одна моя подруга, — говорит мужчина. — Я думал, девочки-подростки любят разные штучки для ванной и… ну всякое такое.
— Нет, правда, ей очень понравится мыло, — говорю я ему, и он протягивает мне один кусок. Пахнет лимоном. — Мне посчастливилось жить с… э-э-э, женщинами… которые варили мыло. — Это самое длинное предложение, которое я произношу за последние несколько недель.
Мужчина не пытается вытянуть из меня больше слов. Я протягиваю ему кусок мыла и сворачиваюсь на сиденье, притворяясь, что читаю.
Небо за окнами автобуса розовеет; солнце уже садится, хотя сейчас всего лишь два часа дня. Мимо проносятся только мили и мили гористой местности, глядя на которую вспоминаю, что в масштабах вселенной я всего лишь крошечная соринка.
Когда я снова просыпаюсь, я вижу, что людей в автобусе прибавилось. Главным образом пассажиры-мужчины, и мне любопытно, что они могут думать о девочке, которая одна едет куда-то в канун Рождества. Мужчина, везущий мыло, разговаривает о рыбалке и лодках с еще одним пассажиром, который, должно быть, сел в автобус неподалеку от границы. У него с собой водонепроницаемая сумка, которую он поставил на соседнее сиденье и от которой пахнет бензином, плесенью и рыбой.
Из моей книги выпадает последнее письмо от Сельмы. Я и забыла, что спрятала его внутрь несколько недель назад, когда слова еще не имели для меня никакого смысла.
Сельма пишет, что она наконец узнала правду о том, откуда она родом, но всю историю сможет рассказать мне только лично — так что она ждет не дождется меня увидеть. Ее двоюродную сестру Элис приняли в танцевальный колледж; в городе появилось несколько новых парней, которые привлекают всеобщее внимание; и, что самое неожиданное, Дора и Дамплинг (которая постепенно оправилась после аварии) проводят у меня дома много времени с Банни и Лилией.
Мне хочется услышать рассказ Сельмы и встретиться с Дамплинг, но до этого я не позволяла себе слишком много думать о возвращении.
Настоятельница сказала, что бабушка встретит меня на автобусной станции. Я задумываюсь, станет ли она делать вид, что ничего не произошло, и вести себя как раньше, ведь я теперь другой человек. И я сомневаюсь, что смогу смотреть на нее как прежде, после всего, что я узнала от сестры Жозефины.
Я так устаю от одних мыслей о бабушке, что снова засыпаю; в моей голове еще проносятся строчки из письма Сельмы, а в носу у меня стоит запах, исходящий от водонепроницаемой сумки нового пассажира.
Мне снится, что я сижу на берегу океана. Светит луна, и, когда начинается отлив, моему взору открываются скалы, а на песке я вижу множество морских звезд и мелких крабов, которые разбегаются в разные стороны. На скале кто-то сидит, и я вижу, что это женщина. Она скинула свою одежду в кучу. Она оставляет вещи на скале и направляется в сторону пляжа, осторожно ступая по обломкам ракушек и морских водорослей. Она проходит совсем рядом со мной, но не обращает на меня внимания; она движется в сторону порта, где пришвартованы лодки, в рубках которых горит свет. Подталкиваемая любопытством, я направляюсь к скале. То, что казалось мне одеждой, на самом деле блестящая тюленья кожа, от которой несет тухлой рыбой. Маслянистая кожа выскальзывает из моих рук и падает в океан. Я в ужасе смотрю, как она начинает уплывать, и я никак не могу ее поймать — я все плыву и плыву за ней, и если я не выловлю ее, то та женщина никогда не сможет вернуться в море, но все мои старания бесполезны.
Бух!
Я просыпаюсь на полу автобуса.
— Прошу прощения: на дороге лось, — говорит водитель, резко нажавший на тормоз. — Мы прибудем в Фэрбанкс примерно через пятнадцать минут.
— Ты в порядке? — спрашивает мужчина с вонючей непромокаемой сумкой, когда я поднимаюсь с пола.
Я киваю, но моя куртка измазана слякотью и грязным снегом, который натаял с ботинок пассажиров. Мужчина с сумкой снова поворачивается к мужчине с мылом.
— Мне нужно купить розы, — говорит он. — Моя бывшая жена предупредила, что если на «Щелкунчика» без роз, могу и не приходить вовсе.
Мужчина с мылом смеется и говорит:
— Кажется, я тоже пойду смотреть это представление.
Этого я меньше всего ожидала от них обоих.
Автобус заезжает под навес станции, где лампы светят так ярко, что трудно разглядеть лица людей, стоящих на платформе. Все немножко изменились. Вот Элис с концертным гримом на лице, который здесь смотрится совершенно неуместно. На голове у нее блестящая диадема, а поверх костюма из «Щелкунчика» она надела объемный пуховик.
В окно автобуса я вижу, как Элис бросается на шею мужчине с непромокаемой сумкой, как только тот сходит на платформу. Элис притягивает к себе за руку парня — симпатичного, он подходит поближе и жмет мужчине руку. Этого парня я еще никогда не видела, ровно как и такой блеск в глазах у Элис.
У меня отказывают ноги. Вселенная вращается намного быстрее, чем я привыкла. Здесь все громкое и яркое, и после нескольких месяцев жизни в черно-белом мире перешептывающихся монахинь я не спешу выходить из автобуса. Пока я не пойму, что к чему, проще смотреть на все происходящее с этой стороны оконного стекла.
В толпе появляется лицо Сельмы. Это уже не та удалая Сельма, которую я помню, — Сельма, которая первая подставляет руку, чтобы ей сделали прививку, или откидывает голову назад и смеется, словно гиена, — нет, это робкая Сельма, которая нерешительно подходит к мужчине с мылом. Он только вышел из автобуса, и на его плече во все стороны раскачивается сумка.
Мужчина протягивает Сельме широкую ладонь для рукопожатия, но она, к его (и моему) удивлению, заключает его в объятия. Я никогда не видела, чтобы люди так много обнимались. «Так значит, Сельма здесь не из-за меня», — думаю я, когда моя подруга вытаскивает откуда-то очередную оранжевую шапку грубой вязки и дарит ее мужчине с таким видом, будто это курица, несущая золотые яйца. Бедняжка Сельма — хоть у нее и самое большое сердце в мире, с вязанием у нее все никак не клеится. И тут я принимаюсь смеяться, смеюсь сама с собой, все так же сидя в автобусе. Мне становится так хорошо.
И вдруг я замечаю бабушку: она стоит в стороне от всех остальных. Она постарела, ее волосы стали тоньше. Ей, должно быть, очень холодно в потертом пальто и капроновых колготках. Непохоже, что она злится или напугана, по ней видно, что она волнуется и очень замерзла. К ней подходит Сельма, которая с гордостью ведет за собой мужчину с мылом. Бабушка жмет его большую руку своей хрупкой маленькой ладонью. Рядом с мужчиной бабушка кажется еще меньше: она усыхает с каждой минутой, что я остаюсь в автобусе.
Пора мне возвращаться к жизни.
Я наконец встаю, чтобы выйти, когда вдруг замечаю его.
Хэнка.
Он смотрит на кого-то так же, как тогда на моих глазах смотрел на Джека, который ел розовое пирожное «Снежный ком». Я слежу за взглядом Хэнка, и, конечно же, он направлен на Джека. Тот улыбается, глядя на Сельму и мужчину с мылом, как будто это он сотворил их из ничего. Тут же стоят и Элис с симпатичным парнем; теперь он жмет руку мужчине с мылом, и все это выглядит таким чудесным, но таким далеким от меня.