Кольберг и Гунвальд Ларссон уже сидели рядом на полу, основательно изрезанные и совершенно обессиленные. Но голова у них работала, и оба в одно время пришли к двум идентичным выводам. Во-первых: в квартире никого не было, ни Мальмстрёма, ни Мурена, ни кого-либо еще. Во-вторых, дверь была не заперта и, скорее всего, даже не закрыта как следует.
Кипящая струя из ванной хлестнула Цакриссона по лицу.
Полицейский в жилете полз к своему автомату. Собака волочилась следом, вонзив клыки в мясистую ногу.
Гунвальд Ларссон поднял окровавленную руку и заорал:
– Кончайте, черт побери…
В ту же секунду «газовщик» одну за другой бросил в квартиру две гранаты со слезоточивым газом. Они упали на пол между Рённом и проводником собаки и тотчас взорвались.
Раздался еще один выстрел; кто именно выстрелил – установить не удалось, но, скорее всего, это был проводник. Пуля ударилась о батарею отопления в сантиметре от колена Кольберга, рикошетом отскочила на лестничную площадку и ранила «газовщика» в плечо.
Кольберг попытался крикнуть: «Сдаемся! Сдаемся!» – но из его горла вырвалось лишь хриплое карканье.
Газ мгновенно распространился по квартире, смешиваясь с паром и пороховым дымом.
Пять человек и одна собака стонали, рыдали и кашляли в ядовитой мгле.
Шестой человек сидел на лестничной клетке и подвывал, прижимая к плечу ладонь.
Откуда-то сверху примчался взбудораженный Бульдозер Ульссон.
– Что такое? В чем дело? Что тут происходит? – допытывался он.
Сквозь туман из квартиры доносились жуткие звуки. Кто-то скулил, кто-то сдавленным голосом звал на помощь, кто-то невнятно чертыхался.
– Отставить! – визгливо скомандовал Бульдозер, поперхнулся газом и закашлялся.
Он попятился по ступенькам вверх, но облако газа следовало за ним. Тогда Бульдозер приосанился и обратил грозный взгляд на едва различимый дверной проем.
– Мальмстрём и Мурен! – властно произнес он, обливаясь слезами. – Бросайте оружие и выходите! Руки вверх! Вы арестованы!
19
В четверг, 6 июля 1972 года, специальная группа по борьбе с ограблениями банков собралась утром в своем штабе. Члены группы сидели бледные, но подтянутые, царила строгая тишина.
Мысль о вчерашних событиях никого не располагала к веселью. А Гунвальда Ларссона меньше всех.
В кино, может быть, и уморительно, когда человек вываливается из окна и болтается над землей на высоте пятого этажа. В жизни это отнюдь не смешно. Изрезанные руки и порванный костюм тоже не потеха.
Пожалуй, больше всего Гунвальд Ларссон расстраивался из-за костюма. Он был очень разборчив, и на одежду уходила немалая часть его жалованья. И вот опять, в который раз, один из лучших костюмов, можно сказать, погиб при исполнении служебных обязанностей.
Эйнар Рённ тоже пригорюнился, и даже Кольберг не мог и не желал оценить очевидный комизм ситуации. Слишком хорошо он помнил, как у него сосало под ложечкой, когда ему казалось, что всего пять секунд отделяют его и Гунвальда Ларссона от верной смерти. К тому же он не верил в Бога и не представлял себе на небесах полицейского управления с крылатыми сыщиками.
Битва на скале Данвик подверглась придирчивому разбору. Тем не менее объяснительная записка была весьма туманна и пестрила уклончивыми оборотами. Составлял ее Кольберг.
Но потери нельзя было скрыть.
Троих пришлось отвезти в больницу. Правда, ни смерть, ни инвалидность им не грозила. У «газовщика» – ранение мягких тканей плеча. У Цакриссона – ожоги на лице. Кроме того, врачи утверждали, что у него шок, что он производит «странное» впечатление и не в состоянии толково ответить на простейшие вопросы. Но это, скорее всего, объяснялось тем, что они не знали Цакриссона и переоценивали его умственные способности. Возможность недооценки в этом случае начисто исключалась. Не одну неделю предстояло провести на бюллетене полицейскому, которого искусала собака: разорванные мышцы и жилы не скоро заживают.
Хуже всего пришлось самой собаке. Из хирургического отделения Ветеринарного института сообщили, что, хотя пулю удалось извлечь, вопрос об усыплении не снимается с повестки дня, ибо не исключена возможность инфекции. Правда, в заключении отмечалось, что Бой – молодая и крепкая собака, ее общее состояние – удовлетворительное.
Для посвященных все это звучало малоутешительно.
Члены спецгруппы тоже не могли похвастаться своим самочувствием.
Рённ сидел с пластырем на лбу; его красный от природы нос подчеркивал живописность двух отменных синяков.
Гунвальду Ларссону, по чести говоря, было место не на службе, а дома – вряд ли можно считать трудоспособным человека, у которого правая рука и правое колено туго перевязаны бинтами. К тому же изрядная шишка украшала его голову.
Кольберг выглядел лучше, но у него голова раскалывалась от боли, которую он приписывал загрязненной атмосфере на поле боя. Специальное лечение – коньяк, аспирин и супружеская ласка (любящая жена постаралась) – помогло только отчасти.
Поскольку противник в битве не участвовал, его потери были минимальными. Правда, в квартире обнаружили и конфисковали кое-какое имущество, но даже Бульдозер Ульссон не решился бы всерьез утверждать, что утрата рулона туалетной бумаги, картона с ветошью, двух банок брусничного варенья и горы использованного белья может сколько-нибудь огорчить Мальмстрёма и Мурена или затруднить их дальнейшие действия.
Без двух минут девять в кабинет ворвался и сам Бульдозер Ульссон. Он уже успел с утра пораньше посетить два важных совещания – в ЦПУ и в отделе по борьбе с мошенничеством – и был, что называется, полон боевого задора.
– Доброе утро, привет, – благодушно поздоровался он. – Ну, как самочувствие, ребята?
Ребята сегодня, как никогда, ощущали свои уже немолодые годы, и он не дождался ответа.
– Что ж, вчера Руус сделал ловкий контрход, но не будем из-за этого вешать нос. Скажем так, мы проиграли пешку-другую и потеряли темп.
– По-моему, это скорее похоже на детский мат, – возразил любитель шахмат Кольберг.
– Но теперь наш ход, – продолжал Бульдозер. – Тащите сюда Мауритссона, мы его прощупаем! Он кое-что держит про запас. И он трусит, уважаемые господа, еще как трусит! Знает, что теперь Мальмстрём и Мурен не дадут ему спуску. Освободить его сейчас – значит оказать ему медвежью услугу. И он это понимает.
Рённ, Кольберг и Гунвальд Ларссон смотрели воспаленными глазами на своего вождя. Перспектива снова что-то затевать по указке Мауритссона им нисколько не улыбалась.
Бульдозер критически оглядел их; его глаза тоже были воспалены, веки опухли.
– Знаете, ребята, о чем я подумал сегодня ночью? Не лучше ли впредь для таких операций, вроде вчерашней, использовать более свежие и молодые силы? Как по-вашему? – Помолчав, он добавил: – А то ведь как-то нехорошо получается, когда пожилые, солидные люди, ответственные работники бегают, палят из пистолетов, куролесят…
Гунвальд Ларссон глубоко вздохнул и поник, словно ему вонзили нож в спину.
«А что, – подумал Кольберг, – все правильно».
Но тут же возмутился.
«Как он сказал? Пожилые?.. Солидные?..»
Рённ что-то пробормотал.
– Что ты говоришь, Эйнар? – ласково спросил Бульдозер.
– Да нет, я только хотел сказать, что не мы стреляли.
– Возможно, – согласился Бульдозер. – Возможно. Ну все, хватит киснуть. Мауритссона сюда!
Мауритссон провел ночь в камере, правда с бо́льшим комфортом, чем рядовые арестанты. Ему выделили персональную парашу, он даже одеяло получил, и надзиратель предложил ему стакан воды.
Все это его вполне устраивало, и спал он, по словам того же надзирателя, спокойно. Хотя, когда ему накануне сообщили, что Мальмстрём и Мурен не присутствовали при своем задержании, он был заметно удивлен и озабочен.
Криминалистическое исследование квартиры показало, что птички улетели совсем недавно. Это подтверждали, в частности, обнаруженные в большом количестве отпечатки пальцев; причем на одной из банок остались следы большого и указательного пальца правой руки Мауритссона.
– Вам не нужно объяснять, что из этого следует, – выразительно произнес Бульдозер.
– Что Мауритссон уличен банкой с брусничным вареньем, – отозвался Гунвальд Ларссон.
– Вот-вот, совершенно верно, – радостно подхватил Бульдозер. – Он уличен! Никакой суд не подкопается. Но я, собственно, не об этом думал.
– О чем же ты думал?
– О том, что Мауритссон явно говорил правду. И вероятно, он нам еще кое-что выложит.
– Ну да, о Мальмстрёме и Мурене.
– То есть как раз то, что нас сейчас больше всего интересует. Разве не так?
И вот Мауритссон снова сидит в окружении детективов. Сидит тихий, скромный человечек с располагающей внешностью.
– Вот так, дорогой господин Мауритссон, – ласково произнес Бульдозер. – Не сбылось то, что мы с вами задумали.
– Странно, – покачал головой Мауритссон. – Я ничего не понимаю. Может быть, у них чутье, шестое чувство?
– Шестое чувство… – задумчиво произнес Бульдозер. – Иной раз и впрямь начинаешь верить в шестое чувство. Если только Руус…
– Какой еще Руус?
– Нет-нет, господин Мауритссон, ничего. Это я так, про себя. Меня беспокоит другое. Ведь у нас с вами дебет-кредит не сходится! Как-никак я оказал господину Мауритссону немалую услугу. А он, выходит, все еще в долгу передо мной.
Мауритссон задумался.
– Другими словами, господин прокурор, я еще не свободен? – спросил он наконец.
– Как вам сказать. И да и нет. Что ни говори, махинация с наркотиками – серьезное преступление. Дойди дело до суда, можно получить… – Он посчитал по пальцам. – Да, пожалуй, восемь месяцев. И уж никак не меньше шести.
Мауритссон смотрел на него совершенно спокойно.
– Но, – голос Бульдозера потеплел, – с другой стороны, я посулил на сей раз господину Мауритссону отпущение грехов. Если получу что-то взамен. – Он выпрямился, хлопком соединил ладони перед лицом и жестко сказал: – Другими словами, если ты сию минуту не выложишь все, что тебе известно о Мальмстрёме и Мурене, мы арестуем тебя как соучастника. В квартире найдены твои отпечатки пальцев. А потом передадим тебя опять Якобссону. Да еще позаботимся о том, чтобы тебя хорошенько вздули.