ее – блестящий офицер самой галантной страны в мире. Внешности своей комиссар не стеснялся, и в зеркало смотрел без поджимания губ. Галльский профиль, иссиня-черные волосы, яркие карие глаза, живая улыбка… Эй, а что это на лбу?
Де Бриак вытащил салфетку и тщательно стер зеленоватые буквы. Вот почему племянница так старательно будила его и так заботливо напоминала каждые полминуты, что нельзя опоздать! Конечно, это не прошлогодняя выходка, когда девчонка привязала поводок собаки к черенку, после чего всем отелем пришлось ловить по альпийским склонам борзую с лопатой. Но, не имей комиссар привычки бриться, мог бы поспешить, выскочить на улицу с лозунгом поперек лица.
Комиссар тихонько поулыбался, закончил бритье, умылся еще раз: как будто больше ничем не расписан?
Вышел в забитую пуфиками, шкафчиками, туфлями и зонтами переднюю большой сонной квартиры; из остекленных дверей спален проливались бело-золотистые коврики солнечного света, над ними кружились пылинки. Комиссар прокрался к двери в кухню, на приглушенный звон посуды. Виновница сидела на табуретке со стаканом свежего молока, болтала ногами. Сестра комиссара уже отчитывала девочку за что-то, поэтому ругать малявку еще и за расписанный лоб комиссар не стал. Придал себе строгий вид, насколько сумел, и буркнул:
– Лет через пять вы, мадемуазель, сделаете какого-то мужчину по-настоящему счастливым, сидя на кухне a naturel и проливая половину молока на себя. А сейчас не бесите маму и дядю!
Племянница на это фыркнула, сестра вскинула брови. Де Бриак, больше не говоря ни слова, попрощался кивком. Развернулся и отправился служить.
Надо же, написать зубной пастой: “папа встовай!” Еще, наверное, тюбик подогревала, чтобы не разбудить жертву. Не хватает ребенку отца…
Отец отодвинул тарелку:
– Не спеши, сегодня хоть поешь нормально.
– Ты каждый день это говоришь, – ответил Змей. – Но тут как-то само собой получается, что каждый день что-то срочное. И что мне делать?
– Билеты учить, – сказал папа, для пущего веса аккуратно положив обе ладони на стол: как бы хлопнул, только медленно. Дескать, я пока не злюсь, но!
– А вообще смотри сам. Ракетами не навозишься, из колодца грузы вытаскивать – надо что-то другое. Лифт один уже сделали, выйдет на проектную мощность – и куда потом твои ракетные буксиры?
– Ну папа, ты и сказал… Орбитальный лифт у нас пока единственный, в Аризоне…
– Кстати, а почему именно там?
– Ненаселенка, пустыня, если сложится, потери меньше. Близко к экватору. Хорошо бы совсем на экваторе, не зря Кларк про Мадагаскар писал. Так вот, лифт единственный, и построен в рамках Проекта. А на Проект, сам знаешь, вся планета вкалывает. Аризонский лифт – не лунные резинки от штанов. На Луне хоть из кевлара лепи: сила тяжести в шесть раз меньше. Ни тебе атмосферы с ураганами, ни кучи спутников и мусора на низких орбитах… Да и на самой Земле лифт не везде воткнуть можно. Я уж молчу про цену и про уязвимость от шахидов тех же. И потом: лифт поднимает в определенную точку на геостационаре – а дальше? Так что не переживай, долго еще нам на ракетах летать!
Отец побарабанил пальцами по пластику стола:
– Это как в мое время считалось: программистом быть круто. А потом я понял, что приятель мой оказался прав. Программист – чернорабочий информационной эры. Одно утешение: чернорабочих всегда много требуется, без куска хлеба не останешься. Вот и пилоты сейчас… Ну, тем более. Я в курсе, что практика у тебя в сентябре, когда открываются стартовые окна к Луне. И что сейчас июль, я тоже, представь себе, помню. А ты вот помнишь, как мы договаривались: один день – один вопрос?
Змей вздохнул:
– Вопрос номер девятнадцать. Какой самый лучший двигатель.
– Отлично. И какой же?
– Необходимо уточнить условия. Потому что лучший по тяге – одно, по удельному импульсу – другое, по видам топлива – третье. По доступности так и вообще четвертое.
Папа почесал затылок:
– Ну, а если для твоей задачи? Ты же на пилота оэрбэ хочешь поступать?
– Так… – Змей начал загибать пальцы:
– По мощности самое-самое – твердотопливный ускоритель “Шаттлов”. Их сегодня применяют Маск и “Евростарт”. Тысячу четыреста тонн тяги. А новые си-эл-эс вообще тысячу шестьсот, “Евангелион” можно на орбиту выпереть. Но – твердотопливный двигатель поджигается только раз, и отсечь тягу ровно в нужный момент не получится.
– Не подходит.
Парень кивнул.
– Следующий по тяге… Двигатель Эф-один, лунная программа НАСА, шестьсот семьдесят девять тонн. Всем хорош, но его давно забыли, как делать. И документацию то ли потеряли, то ли не расшифровали. Мы учили “Роскосмос двести семидесятый”. Девятьсот две тонны тяги. Правда, на экспорт идет его версия, урезанная ровно вдвое. Она сильно надежнее из-за намного меньшего давления в камере сгорания.
– Вывод?
– Вывод: самая большая тяга не главное.
Папа вытащил из-под стола планшет, поглядел на экран:
– Тогда, наверное, ты хочешь по эффективности зайти? Логично же: чем эффективнее утилизуется топливо, тем лучше двигатель, разве нет?
Змей пожал плечами:
– Я думаю, что важнее надежность. Тут лучше “сто седьмого” ничего нет. Статистика колоссальная, на нем еще Гагарин летал. Лучше пакет из надежных слабых движков, чем один сильный, но непредсказуемый.
– А вот советская лунная программа тебя опровергает. Там набрали стадо движков, и постоянно какой-то лопался. В конце концов, это и убило ракету эн-один.
– Так это уже к системе управления. Любая ракета – аэродинамически неустойчивая, у нее центр давления выше центра тяжести. Самоцентровки не получается, рулить постоянно надо. Так же и с двигателями. Делить на группы, компьютеры нормальные делать.
– Ну хорошо. С одним параметром ясно. А какой поставишь следующим?
– А вторым уже эффективность.
– А как определять будешь?
– Удельный импульс измеряется в секундах тяги.
– А по-простому? Я-то у вас в Хренвотсе не учился.
– Ну, сколько секунд наш движок удержит ньютон тяги с одного килограмма топлива. Тот же Эф-один там не сильно впечатляет. Лучше всего электрореактивные движки. Если брать буксир в зоне “Земля-Луна”, так дольше их вообще никто не работает. Четыре тысячи секунд, абсолютный рекорд. Рабочее тело расходуют граммами, нужно только электричество – а с этим на околоземной орбите проблем нет.
– Минусы?
– Ну тяга же микроскопическая, понятно. – Змей махнул рукой и составил тарелки стопкой на углу стола. – Разгон в открытом космосе еще туда-сюда, и то – долго, мучительно. А взлет-посадка совсем никак.
– И как быть со взлетом-посадкой?
– Ну есть линейка движков эр-десять, японско-штатовские, кислород-водород. Тяга всего десять тонн, зато импульс вполне пристойный. Конечно, хуже электрореактивных – но терпимо. Только их-то для вывода на орбиту приемлемой нагрузки придется уже не десятки ставить, а сразу сотню. Система управления и подачи топлива сожрет весь выигрыш.
Отец еще раз сверился с планшетом: очевидно, там он открыл учебник.
– Тут в дополнительных вопросах указано: “какой двигатель выбирать при проектировании корабля?” Пилоту зачем это знать? Как вас готовят?
Змей вернулся за стол, пожал плечами. Ответил:
– На орбите Юпитера станций техобслуживания нет. На следующих курсах, наверное, нас еще детальнее загрузят.
– Ну и какой двигатель ты выберешь?
– Если корабль строить на Земле или в системе Земля-Луна, то “Роскосмос-сто-восемьдесят”. Он чуть поменьше тягой, чем двести семидесятый, зато давление в нем ниже, а от этого надежность выше. Или взять аналог на базе штатовского “эф-один”. А если на Марсе клепать, на их оборудовании – без вариантов, “сто-семь”, он же “Гагарин”. Конструкция хорошо изучена, ничего “сверхсупер” не требуется. Потому и стоит, по теперешним технологиям, копейки.
– А идеальный двигатель, как полагаешь, существует? Чтобы тяга-импульс-надежность и так далее, но в одном флаконе.
– Только атомный. “Нерва” буржуйская, или “Орион”.
– Взрыволет, что ли? Да ладно!
– Пап, взрыволет, при всех его косяках, реально сделать на технологиях еще Карибского кризиса. И, что важнее, запас характеристической скорости у него такой, что хоть к Солнцу лети, хоть из плоскости эклиптики. Нет нужды выбирать долгие экономные траектории.
– А вот это уже не по учебнику, по писателям-фантастам.
– Разве плохо?
– Да причем тут хорошо или плохо – почему ты фантасту веришь больше, чем учебнику?
– Пап, а ты вот правительству веришь?
– Ни хрена себе ты хватил! Это что же, и “дважды два четыре” уже неправда, если оно в тоталитарной сталинской математике сказано?
– Дважды два я могу хотя бы проверить. А вот учебники переписываются каждый год, в зависимости от спонсора издания. Забыл, как сам ругался?
Тут вошла мама, каждым движением показывая, что сердится. Забрала стопку тарелок. Папа запыхтел, убрал планшет, подмигнул Змею на прощание – и ушел за мамой на кухню, помогать мыть посуду и вообще извиняться. Змей направился к умывальнику, прополоскал рот, почистил зубы и замыл пятно пасты на подоле футболки. Вышел в коридор, где солнечные лучи уже ощутимо нагрели плитку, влез в сандалии. Ветровку не взял, ремень сумки накинул на одно плечо, прикрыл за собой дверь – и зашагал по террасе, из одного солнечного коврика в другой, завивая за собой столбы пылинок.
Столбы пылинок золотились в утреннем свете. Полосы света из окна лежали на коричнево-рыжих неровных досках пола; в ярких лучах Сергей заметил несколько вылезших шляпок гвоздей. Пыль и солнце здесь ничем абсолютно не отличались от интернатовских.
Зато в прочих обстоятельствах не совпадало решительно ничего.
Во-первых, никто не будил – Сергей даже испугался, не накажут ли его за долгий сон. Оглядевшись, понял, что здесь до этого никому дела нет. Мало того, дежурный предупреждал всех входящих – и те послушно приглушали голос, чтобы его, Сергея, не беспокоить.