– Это вы зря. Сейчас как раз тот момент, когда надо, стиснув зубы, идти по плану.
Сэнмурв опять молча кивнул, развернулся и вышел к хирдманам; когда в проеме двери за ним показался хмурый Змей, весь хирд согласно грохнул клинками о щиты.
Третьим вышел Хорн:
– Касса у нас осталась – уже хорошо. Обычно ведь, если бухгалтер сбегает, уносит и деньги.
– Ну, Валькирия, вообще-то, на курорт уехала.
Хорн покривился:
– Вот никогда не думал, что ты так точно угадаешь с именем. Спорим, Валенок не вернется?
Инь-Янь ткнула брата локтем и прошипела:
– Ты охренел? Он же и так чернее тучи!
– Еще бы, – вполголоса согласился Хорн, – кто насовсем ломанулся, кто просто подальше отскочил, чтобы не зашквариться. Чисто по-человечески я их понять могу. Наверное… А чего эта мелкая приперлась? Ей никто не сказал, что “Факел” наш в бочке с говном п-ш-ш-ш?
Драккар погрузили еще вчера. “Еще до войны,” – молча покривился Змей, чувствуя себя попаданцем в тот самый проклятый июнь сорок первого: все чужое, опасное, все не как раньше!
Людей из клуба как ветром сдуло. Зато задаваки-викинги, два года смотревшие на Змея, как на пустое место, сегодня салютовали оружием. Вон их трейлер с брезентовой нахлобучкой на корабле ползет узкой улочкой к повороту, а сами хирдманны трамбуются в армейский грузовик… Сэнмурв не особо нуждался в деньгах, и года два назад купил на распродаже списанный “сто пятьдесят седьмой”, который викинги переделали под выезды. В зеленом фургоне возили все инструменты – для починки корабля их требовалось немало. Там же, на трехъярусных полках и запасных досках, двенадцать-шестнадцать хирдманнов умудрялись посменно спать. Как-то выехали вообще двумя дюжинами, так для ночевки раскладывали палатку прямо на крыше…
Змей вздохнул. Теперь всему конец! Ни выездов, ни больших, ни малых игр. Ну, заикнулся Лис порошка нюхнуть – так сдал бы его Винни, очки лояльности клубу заработал бы… Нет же, западло ему стучать, самураю хренову…
Загремели дизели. Трейлер осторожно заполз на трассу. За ним и “сто пятьдесят седьмой” харкнул в небо черным дымом, заскреб сцеплением – уехал.
Марк и Шарк закрыли тяжелые зеленые створки, навесили замок и пошли в тренировочный зал. На галечной дорожке остались только Хорн и его сестра Инь-Янь – да почему-то еще тоненькая девчонка с золотыми волосами, золотыми неко-наушниками, правда, футболка все же белая, а джинсы синие – но кроссовки опять в цвет. Приблизилась к Змею и протянула ноутбук понятно, какого цвета:
– Змей, а я модель закончила. Все работает!
Парень с преувеличенной аккуратностью взял машинку:
– На почту мне кидай, посмотрю.
Повертел ноутбук в руках и протянул обратно механическим движением. Снежана тихонько всхлипнула, взяла золотистый приборчик и побежала плакать к маме.
– Мама, ты же песни пела?
Сестра де Бриака улыбнулась:
– И в кино снималась.
– Ну да, – девочка положила треугольный кусок торта мимо тарелки. – Только ты мне пока его не показываешь. Потому, что кино сильно взрослое. Мам, я не про это.
Комиссар заинтересованно шевельнул бровью. Племянница чуть потупилась, но продолжила:
– Я думала, что Майкл Джексон бросал свои дела и пел, когда я включала его диск. Поэтому я никогда не включала его поздно вечером и ночью, чтобы он побыл дома, у семьи. Чтобы выспался!
Де Бриак хмыкнул:
– Мадмуазель, когда у нас ночь – в Америке день. Вы понимаете, что Джексон ради вас по ночам вставал?
Девочка захлопала глазами. Опомнилась, вернула торт на тарелку и пронзила его чайной ложечкой:
– Фу! Взрослые! Куда катится мир!
Взрослые переглянулись.
– И правда, – сестра комиссара вздохнула, – с этими вашими нанотехнологиями чем дальше, тем страшнее. Поцеловала парня – заразилась вирусом-шифровальщиком.
“Когда у нас ночь – в Америке день”…
Комиссар угрюмо кивнул:
– И надпись прямо в глазах: до полуночи выслать биткоины. Иначе отключаются почки.
Сестра поморщилась:
– Не издевайся надо мной. Ты мне не муж!
“Когда у нас ночь – в Америке день”…
Затребовать выборку – когда именно красновишневые устраивали свои вылазки. Если вдруг обнаружится какая-то связь с часовыми поясами… Скорее всего, нет, красная сыпь покрывает глобус равномерно…
Комиссар хмыкнул, но тут же и застыл, не донеся ложечку до рта. Бабушка Кристи, “Восточный экспресс”. В той или иной степени замешаны все. Но… Целая планета?
До сих пор не случалось. Так ведь прогресс же!
Тут комиссар спохватился, что вокруг не привычный отдел, а вполне себе семейный завтрак, и сестра даже какую-то шутку, вроде бы, начинала… Де Бриак фыркнул:
– Конечно, не муж. Я намного хуже. Мужа всегда можно уболтать, упросить, отравить. На худой конец, за… Гхм… Зацеловать. Ну, как в твоем взрослом кино. А со мной у тебя этот номер не прокатит.
– …Со мной этот номер не прокатит.
Винни держал телефон левой. К столу в комнате свиданий табельный “кирпич” крепился цепочкой именно под левую руку.
– … Чего вы мне-то на совесть жмете? Вы позвоните родителям тех, кого ваш сын успел на спайсы подсадить! Как они себя чувствуют?
Из трубки заорал мужской голос:
– Б***ь, мы ваш клуб на*уй закроем! Ты человека убил, и тебя даже не судят!
– И зная все это, вы не можете сделать правильные выводы. Вы продолжаете мне угрожать, – Винни говорил, как про чужого. – Задумайтесь, кто кого в итоге закроет.
В трубке хрипнуло, звякнуло, и отец Лиса отключился.
– Не дофига ли круто завернул?
Винни поглядел через стол на Змея:
– Тебе в жопу кол вставить, и ты будешь ох*еть какой несгибаемый.
Загремела решетка и вошел уже знакомый обоим парням Петр Васильевич Сахалинцев:
– Еще погавкай, литератор, и мы это предложение на практике опробуем. Прощайся, Змей. Я твоего буревестника революции изымаю.
– Куда?
– На титановые рудники.
– В смысле?
– В смысле, Титан с Энцеладом надо же осваивать кому-то. На фронтире как раз нужны такие… Кто действовать не боится. Кто перестарается – вакуум не подкупишь, космос не умолишь, гравитацию не зарежешь. А гамма-излучению твоя несгибаемая гордость – как два протона разогнать.
Змей, ожидавший услышать совсем иной приговор, от облегчения ляпнул:
– Ничего, Винни, не тушуйся. Напишешь там книжку: “Один день Шайтана Иблисовича”, Нобелевку получишь по квоте для Внеземелья. Нобелевку сейчас кому только не дают… Истечет срок давности – через двадцать лет приедешь к нам на встречу выпускников.
– Да еще вопрос, что тут будет через двадцать лет, – проворчал Петр Васильевич.
Винни положил телефон и тоже облегченно расправил плечи:
– Ну да, конечно. Будете рассекать ледяную радиоактивную пустыню на санях, запряженных белками-мутантами…
Куратор сморщился:
– Черт, я же с писателем говорю. Только с маленьким. С учебно-тренировочным.
– Ага, – Винни понесло на радостях:
– В нашем нынешнем дерьме,
громоздящемся бугристо,
тот писатель, кто в тюрьме.
Остальные – беллетристы!
Змей и Петр Васильевич переглянулись.
– Евгений Лукин, – извинительно улыбнулся Винни, – люблю я этого автора.
– Автор тут не прав… – Петр Васильевич отложил планшет и хлебнул из граненого стакана темную жидкость – Легат знал, что там холодный чай с коньяком, по тому самому рецепту, пущеному в народ Веллером. Отпил глоток чаю – долил “Белым аистом” или там “Двином”, или какие там еще имеются алкогольные легенды.
Сам Легат пил мутно-бежевый кофе – обычный растворимый из пакетика. Случалось ему в собрании начальников этим бравировать: я-де из простой семьи, харчами перебирать не обучен – а правда заключалась в том, что Легату нравился именно такой, резкий, почти химический, вкус пакетика “Петровской слободы”. Пять-семь лет назад Легат служил еще мальчиком на побегушках, и клуб “Факел” еще не гремел на всю страну – то первой гонкой колесных парусников, то вот, как вчера, убийством с особой жестокостью. Так мало этого: еще и с идейной подкладкой.
Но тогда Легат хоть иногда мог оставаться просто самим собой: есть, пить и надевать не то, что требует этикет – а что нравится.
Головомойку от начальства он уже получил. Петр Васильевич это знал и пригласил поправить душевное здоровье. Не то, чтобы Легат сильно хотел втереться в милость, но и посылать нахрен собственного куратора… Нет, один-то раз можно и розетку лизнуть!
Итак, Сергей Павлович Крашенинников и Петр Васильевич Сахалинцев, как два резидента ГРУ после провала, заперлись в кабинете Легата и принялись обсуждать положение. Легат ставил мысленный эксперимент – в смысле, пил кофе и смотрел на огни ночного центра. Куратор его работал с документами – читал фанфик Винни про Меганезию.
– Между прочим, Легат, я занимаюсь именно работой. Которая может принести самое настоящее решение, – Петр Васильевич подвигал картинки в планшете. – Надо же мне составить мнение о кандидате в Проект.
Легат еще оставался слишком взвинчен, чтобы искать разгадку собственным умом:
– И что вы узнали?
Петр Васильевич ответил вполне серьезным тоном:
– Его Жанна Ронеро как-то больно уж вялая для девушки с мотоциклетной цепью. Ну написал про нее статью этот пидор Клайв Уилссон, а она? Вполне же могла двинуть цикл репортажей в ответку. Такие, знаешь, броские заголовки: “Вы ужаснетесь, когда узнаете, как Жанна делает это!” “Правдивая история сатанинских ритуалов”, ну, как в лентах обычно. А внутри обыкновенный репортаж. То есть, прилетела в гости, купалась в лагуне, зашли в колледж взять интервью у препода, сделали фотки самых прикольных учеников. Вышел бы хороший ответ: на контрасте между слюновыделительными ожиданиями от заголовка и обычной жизнью. А бомбами кидаться – фу.
– Да чего вы все двинулись на этом Лантоне?