Пара со здоровенного “Харлея” тихонько перешучивается на берегу:
– … А ты бы мне дала свой эпилятор, побрить задницу? Потом бы я тебе вернул.
– Ты знаешь, как работает эпилятор? Он же не бреет, он выдергивает. Конечно, бери!
Ехидно улыбающаяся байкерша поджигает очередную упаковку китайских ракет:
– Я твой Луна Аполлон летал!!!
И все тонет в хлопках огненных цветов, и желто-рыжее пламя светильников мешается с лиловыми, зелеными, белыми, синими отблесками фейерверка. Танец рассыпается. Радостные вопли, суета вокруг остатков сидра и закуски.
– Инь-Янь, а брат же говорил, ты ешь, как птичка?
– Ну да… Я на страусиной ферме работаю. Страус же не рыбка, верно?
– Я тоже в детстве рос – птичка-жаворонок. А вырос в такую сову, что мама от меня мышеловки прячет.
– А я не сова, не жаворонок. Я кот – сплю всегда, немного пожру, и снова не прочь поспать.
– Эй, ну чего хватать мою девушку за жопу?
– На него кричать бесполезно, кинестетик.
– В смысле?
– Пока по лицу не вломишь, не поймет!
– Девушка, а у вас парень есть?
– Нет.
– Как? У такой умной, утонченной, сексуальной девушки нет парня?
– Сдох, падла, от счастья.
На последних искрах фейерверка за спиной возник Хорн:
– Готово. Через минуту начинается проигрыш, а потом уже сама мелодия.
Змей кивнул. Подтянул ремни на мягких сапогах, скинул на лавку плащ, перевязал пояс. Люди уже все расступились, окружили пятачок вперемешку: кожано-джинсовые керосинщики, посреди белой свечой Инь-Янь по норманской моде времен Жанны Д’Арк: широкие разрезные рукава, длинное платье с Y-поясом в пол. Сумрак в нарочито простом брючно-жилетном костюме под руку с той самой высоченной девахой, которая живописует свое первое падение с мотоцикла:
– … Очень больно, но я решила не плакать, потому что слезы соленые, и носу от них еще больнее. Поэтому я не плакала. Я просто орала!
– …Не, мой батя самогон варить умеет.
– А мы его всегда сырым пили.
Марк с ирокезом на голове, до пояса голый и разрисованный, в бахромчатых штанах… Змей, Хорн, Шарк ради Последнего Дня Лета вытащили костюмы с последнего Парижа, где играли гвардейцев кардинала. Викинги Сэнмурва нарядились, как всегда, викингами, просто без шлемов-кольчуг.
– … Бро, ты хочешь телку, чтобы заботилась, как мать, а слушалась, как дочь? Ну и как ты с ней спать собираешься? Это же двойной инцест!
– Правильно! Давай лучше за мам выпьем! Третий тост вообще-то за любовь, но нахрена она нам?
От мелких программистов никто не ждал чудес, а сами они еще не вполне понимали, куда попали – так что нарядились, как на официальное мероприятие: светлый верх, темный низ, лакированые туфли. Замерзшим Инь-Янь раздала клубные костюмы – кому плащ, кому крылатку. Разумеется, с кровавым подбоем…
Снежана – то есть, конечно, Блик! – стояла уже на той стороне освещенного круга. Услышав, что танец ожидается быстрый, она выбрала белое китайское: тапочки, шаровары и укороченный халат. Заметив, как ровно, по ниточке, Змей пересекает круг, с какой небрежной точностью подает руку – и с каким восхищением рука принимается! – Хорн понял, что сегодня Змей никому на ногу не наступит, и что вместо простенького бранля можно поставить какую угодно зверскую джигу – получится все!
А раз так, надо снимать. Хорн двинулся взять камеру, осветитель – но тут Сэнмурв придержал его за рукав:
– Чего Змей выглядит, как будто узнал, что три богатыря жили в разные века?
– Да просто ему в нос ткнули, что люди живые.
– То есть?
– Ну вот, Снежана. Ну, теперь-то, конечно, Блик. Она еще мелкая. Но уже чего-то хочет. Своего. Личного. Уже не пешка, не иконка пехотинца на экране!
Хорн ухмыльнулся:
– Представляю, какой фурор завтра она произведет в школе, когда выгрузится из флипа.
Из флипа с высоты метров пятьсот обзор превосходный. К счастью, в этом году и погода не подкачала: сухой август плавно перетек в столь же сухое начало сентября. Любое расстояние в пределах города флипу на пять минут лету; много – семь. Только развезти требовалось человек двадцать: новички-программисты, которым все внове, все интересно, хором отпросились у родителей “до утра”. Родители, на радостях, что ребенок хоть один вечер не проведет за монитором, тоже разрешили, не сговариваясь. Подумаешь, на линейку опоздает! И без того заучка.
Флип четырехместный, и на правое кресло Змей сразу посадил Снежану – штурманом. Не то, чтобы Змей не знал собственный город. Но, если девочке так уж загорелось быть рядом, почему, собственно, нет?
Ах, да. Ювенальная же юстиция, педофилия, вот это вот все… Вон, в Екатеринбурге владелец фитнесс-клуба посидел полчаса на одной лавке с девочкой – теперь на нарах восемь лет отсидит, за развратные действия. Что малолетка, со слов которой слепили обвинение, по чистой случайности оказалась дочкой конкурента – ну, особенности национальной юстиции, местный колорит. Случается…
Развозку начали рано-рано, еще по холоднющему рассветному небу, еще под слабыми звездами. Получалось двенадцать рейсов – и Змей уже видел, получается хорошо. Чисто. Как и не гремела бессонная праздничная ночь. От папы Змей слышал: если встать пораньше, тараканы в голове подхватиться не успеют – они, как всякая богема, просыпаются едва к полудню. А потому раннее утро – лучшее время что-нибудь обдумать, чтобы переживания с толку не сбивали.
Особенно, если обдумывать приходится эти самые переживания. Чувства, то есть. Вон, Сумрак поутру встал помятый и довольный. Марк на кубиках пресса засосы закрашивал… А на Змея повесилась мелкая девчонка, с которой даже не поцеловаться толком…
От мамы Змей слышал, что в любом сколько-нибудь устойчивом сообществе девочки быстро взвешивают и расставляют мальчиков по ранжиру. Просто не делятся этими знаниями, а потому и кажется, что все само собой. Как бы случайно засмотрелся на силуэт, как бы небрежно подсел к столу и как бы удачно завел разговор…
Но Снежану-то ему буквально в руки воткнули. Причем все одновременно. Друзья ближние в лице Шарка и дальние в лице космошахтера Винни, родители самой девочки в лице грозного куратора Петра Васильевича… Змей усмехнулся: а теперь мы попаданцы в то самое “боярЪ-аниме”. Вот вам кланы, вот вам дележка женихов – и, как водится, самого жениха никто не спрашивал. А ты что, еще и недоволен? Дурень, счастья своего не понимаешь!
Даже магия налицо: Хорн одним фаерболлом сто пятьдесят зомби остановил…
Взлет, ровная деловитая скороговорка Снежаны: курс, адрес, дальность, заходи слева, внимание, провода… Касание. Посадка. “До встречи-и-и…” – сквозь богатырский зевок. Ответное: “Бывай!” Змея. Взлет. Ледяной ветер в приоткрытую форточку. Город внизу – картинка!
Только здание той самой ювенальной юстиции все еще черное, закопченое – хотя свисающие из окон тела уже, конечно, убрали… Змей отчетливо увидел, как бело-желтая четырехэтажная коробка ложится в квадратные скобки прицела, и слева, прямо на лобовом бронестекле, вспыхивает зеленый маркер: фиксатор стволов снят. А потом пальцы вжимают клавишу, и в квадрат прицельной марки уходят розоватые полосы: шестиствольный “гатлинг” молотит кирпичную стену, размывая ее как гидромонитором. Сыплются стекла, черными, жирными клубами дымят пластиковые рамы, вслед за потоком снарядов рыжими опахалами загибается кирпичная пыль…
Поежился, вздрогнул. Вот оно, то самое, что впервые глянуло из прищуренных поросячьих глазок Васькиного папаши. Оказывается, и у него, Змея, теперь есть люди, которых очень хочется увидеть на треугольничке прицела.
Или он просто в “Ил-2: штурмовик” перегонял на радостях?
Тут Змей вздрогнул уже серьезно: а ведь целых два года он так и не запустил ни единой игры! И не то, чтобы не хотел – а некогда, ведь реально некогда же стало!
Покосился на девочку – та смотрела в окно… По крайней мере, только что. И Змей тоже посмотрел: не то, чтобы привык, но город с высоты он уже видел. Улицы чистые, все туристы это отмечают… Утро, машин совсем чуть-чуть; и вон областные гаишники, полные отморозки, выходящие на добычу часто еще до рассвета, заняли привычное уловистое место у проходной спичечного комбината… Все как в прошлую осень, как в прошлый сезон, как в прошлый месяц.
Только все дворы многоэтажек лихорадочно затягиваются в заборы: где красивые, ковано-литые, с завитушками-решетками, на каменных столбах. Где попроще, подешевле: профнастил на квадратных металлических трубах или круглых асбестовых. Дешевые ограды выделяются строчками желтых и белых пятен: вокруг столбов засыпано свежим песком, не затянуло еще грязью, не вмазало еще в окружающую среду…
И никого совсем не интересует – спал он со Снежаной, или просто на звезды смотрел. Хер имеется? Значит – мог переспать. А раз мог, то переспал. И ничье мнение тут не важно, и никакая правда-истина никому не интересна… Как обстояло в Советском Союзе, Змей слышал только с папиных слов; да и застал папа уже самый конец, “Беловежскую капитуляцию”. Но вот что Змея из тех рассказов неизменно удивляло – в Советском Союзе людей могло связывать что-то еще.
Взрослые – народ простой: хоть падай, хоть стой. Все шутки про секс. Вся реклама – сладко изогнувшиеся девушки, сиськи-ляжки наружу. Все, что написано-снято – “вечная тема!”, с придыханием. Фанфики, мультики, даже, блин, кино про войну – и там, обязательно! Герои “обретают свою любовь.” Ага. В штрафбате, блин. Самое же место!
Если по улице идет пара, так не коллеги, не заказчик-подрядчик, не продавец-покупатель, не случайные прохожие, не мужчина помогает женщине сумку нести – нет, ни в коем же разе. Только любовники!
Неужели в мире взрослых больше ничего нет?
В Союзе, отец говорил, если бы мужчина похвалил фигуру друга – никто бы не подумал, что гомики, что спят вместе. А сейчас любой парад – либо военный, либо сексуальных меньшинств, “третьего не дано”.
И почему, интересно, при таком-то внимании к сексу, столько разводов?