Да хрен с ними, со взрослыми. Ему-то что делать? Надо, наверное, с отцом посоветоваться. Маму из реанимации уже перевели в общее отделение, но волновать ее все-таки пока не хочется. Не хватало еще, чтобы родители поругались, выбирая имена для внуков: им-то Змеевы рефлексии трижды пройденный этап, с их точки зрения, наверное, несерьезны эти сопли.
Особенно на фоне погрома всего пол-зарплаты назад.
После августовских “событий” – ни одна газета, ни один сайт не осмеливался назвать кошку кошкой, все так и подавали стыдливо: “события” – дети по городу в одиночку не ходили совсем. Либо со старшими братьями, либо с родителями. На всех углах, наконец-то, появились обещанные камеры. Во всех отгороженных дворах – а в частном секторе при начале каждой улицы – появились будки, а в будках сторожа; людей предпенсионного возраста, которых никуда больше на работу не брали, набежало с избытком. Змей не раз думал – да и в сети писали – что, найми всех этих людей на работу до “событий”, так те самые “события” и не состоялись бы. Первое, сторожа на всех углах, а второе – топлива для кошмара, самих безработных, собралось бы меньше в разы… Но говорил же Шарк: “Хорошо быть умным сразу, как моя жена потом”…
– Блик, следующий адрес?
– Список пустой, все.
– Ага… Так… Сейчас на клуб, вещи заберем. Тебя в школу, а я потом к больнице, как раз обход заканчивается в пол-десятого… Блик, тебя не накажут, что в школу привез посторонний? Староста ваша ничего… такого… Не скажет?
– Пусть скажет, мне все равно. Инь-Янь говорит, у тебя сейчас никого нет, поэтому…
Последние слова Снежана выговорила чуть слышно. Змей поднял руку и девочка вообще умолкла, только покраснела по самую макушку. Блин, даже до “Восьмиклассницы” Цоя еще два года!
– Есть пять минут времени, – Змей тоже произнес тихо. – Поднимусь метров на семьсот, на город посмотрим?
Снежана кивнула. Парень закрыл форточку – холодный ветер перестал свистеть – и заложил широкую восходящую спираль.
Пять минут прошли в молчании. Змей двинул флип на посадку и сказал – опять негромко:
– В школе так сделаем, слушай. Ждем, пока все построятся на линейку, за пять минут перед началом садимся ровно в середине подковы. Я обхожу флип, открываю дверь, подаю руку. Ты выходишь, прощаешься милостивым наклонением головы – Инь-Янь показывала же? – и спокойно идешь на свое место. И пусть хоть захлебнутся слюной.
Снежана кивнула:
– Мама учила, если сплетню нельзя остановить, ее надо возглавить.
– Ну да, она же у тебя главный врач третьей городской, грамотная насчет управления серпентарием… А вообще, я думаю, переживать не стоит. Сегодня в школу всех привезут, никто в одиночку не придет. Вряд ли твое появление вызовет какой-то исключительный фурор…
Исключительный фурор в шестых классах Снежана вызвала вовсе не схождением с небес на середину парадного квадрата учеников, учителей и родителей. Если бы даже Змей вынес ее из флипа на руках и поставил на ноги с поцелуем – и это приняли бы, как должное.
А все потому, что какой-то неполживый сукин сын, какой-то, мать его асусовую, недохакер-переюзер, нашел запись видеокамер спичечного комбината. Тот самый легендарный проход Снежаны по грузовому двору, забег на зависть всем паркурщикам… Кадровый сотрудник подобные вещи держит в себе. Но множество кадровых сотрудников, знающих по службе настоящий масштаб “событий”, поспешили сбежать кто куда сумел – не все даже увольнение оформили. На их места принимали без особенной переборчивости: во-первых, особо некого. Это деду-дворнику даже на Варшаву не дают визу, а молодого компьютерщика-немусульманина и в Монреале оторвут с руками. Во-вторых, некогда: расследование шло полным ходом; даже без увольнений прокуратура бы не справилась.
Вот почему брали, кто под руку попался. И один из новонанятых мальчиков, дорвавшийся до великой тайны, до реальных, в натуре! Документов следствия! – не утерпел и ознакомил мировую общественность – сразу всю, а чего стесняться?
Мировая общественность вполне предсказуемо заорала, что ролик суть “фальшыука, зробленая у Польшчы!”
Но местные-то прекрасно узнали сам спичечный комбинат, окружающую обстановку, цвет неба, направление теней – а главное, родная школа узнала Снежану Сахалинцеву, пятый… То есть, уже шестой “А”.
За три дня в платиново-белый цвет перекрасились все шестиклассницы без единого исключения. Мальчики научились завязывать галстук и собирать букеты – а чего там учиться, главное, чтобы нечетное число цветов! – но те же шестиклассницы тактично подсказали всем и каждому, что дверцу флипа перед Снежаной открывал не старший брат, не средний брат, не младший, не папа и не дядя. И, следовательно, ваши цветы лучше подарить, например, мне. У Снежаны парень уже имеется – судя по росту, десятиклассник, если вообще не первокурсник.
Авторитет Снежаны в два дня пробил крышу, а через неделю вышел на геостационарную орбиту, и в ее школу потянулись паломничества изо всех школ города.
Взрослые – особенно те, кто по службе имел доступ к материалам расследования “событий” – наблюдали за поднятой шумихой с откровенной радостью, подыгрывая изо всех сил. Неполживого недохакера даже не наказали за разглашение. На Снежану натравили корреспондентов; ее братья остались этим недовольны и кого-то настырного спустили с лестницы – этот скандал тоже раздули до небес.
А все потому, что через неделю, когда на орбиту для вступительного экзамена вышел уже и сам Змей, назначили первое слушание суда над зачинщиками и главными участниками “событий”. Так что лучше пускай детишки обсуждают любовь-морковь и крутят вечную подростковую “санта-барбару” – кто, с кем, когда? – чем проникаются подробностями показаний или деталями отчетов судебно-медицинской экспертизы. От подробностей тех взрослые блюют строем…
Изначально суд планировали закрытым. Выступил премьер по телевидению, комментаторы на сайтах новостей написали, что все, в общем-то, хорошо, и хорошо заканчивается… Отличившимся бойцам ОМОН торжественно вручили награды за спасение десятка цистерн со сжиженным пропан-бутаном…
Количество беглецов за одну ночь выросло на треть – и столица поняла, что замазывать не выйдет. Что эффект от скрытности ровно противоположный, и что телеящику больше даже те не верят, кто до сих пор верил.
Журналисты главной государственной газеты, правда, не успели притормозить маховик, и несколько трескучих пустышек о доблести-чести все же напечатали. Но какие-то подлецы насрали в форменную фуражку советского НКВД и положили благодарность перед входом в редакцию. Причем патрульно-постовая служба, даже сильно мотивированная секретными словами, клялась тринадцатой зарплатой, что никого всю ночь не видала. Камеры же видеонаблюдения, как назло, ветер залепил пожелтевшим кленовым листом – вот прямо все девятнадцать. Ну так осень же, чего вы хотите?
Пришлось перенести слушания в огромный концертный зал, самый центр города. И, по настоянию Петра Васильевича, вход объявили свободным. Безопасник хорошо знал, что до конца процесса дотерпят одни лишь родственники жертв, а огромной толпы уже на третьем-пятом заседании не будет – суд не цирк и не спектакль, суд вынимает нервы и душу похуже фильма ужасов; не любой вытерпит.
Но кое в чем просчитался даже герой-ликвидатор мятежа.
Отведенный зал, и правда, забили полностью – однако, и на улице и в сквере, до самого поворота на охотничий домик Паскевичей, люди стояли тройками – точь-в-точь, как требовал “закон о собраниях”. А от группы до группы отмеряли пятнадцать шагов – с той же угрюмой исполнительностью. Курили – с напряженной, злой аккуратностью складывая окурки в консервные банки. По приказу Петра Васильевича сотрудники осмотрели всю округу – на землю окурок не бросил никто. Ни один человек!
Подходивших одиночек прямо за рукава втягивали в образующиеся на глазах тройки, расстояние между которыми все также вымеряли шагами – только людей становилось все больше, и стояли уже не через пятнадцать шагов: через шесть, через восемь. Стояли молча – мужчины, женщины, ни единого ребенка или старика – пили воду из маленьких бутылочек, переминались, поправляли красивые куртки или потертые пиджаки, перебирали в пальцах платочки. Ни слова, ни выкрика, ни плаката, ни лозунга – напрасно в переулках парился ОМОН.
До “событий” просто двинули бы цепи, щитами выдавили бы людей с площади. Самых громких – дубиналом поперек наглой морды, руки за спину – и в сундук. А теперь Петру Васильевичу докладывали, что между собой ОМОНовцы говорят прямо: если соберется человек двести, разгоним-повяжем. Выйдет несколько тысяч – не полезем, нам тут майдан без надобности. А накопится хотя бы десяток тысяч – присоединимся!
Так что приказали вмешиваться сугубо по фактам нарушений, и винтить строго активных участников беспорядков – как их выдергивать из разъяренной толпы, стратеги, конечно, не расписывали.
Перед самым открытием суда от площади Ленина подъехал белый фургончик с тонированными стеклами, расписанный электронными адресами. С фургончика стартовал съемочный дрон, поднялся примерно до третьего этажа. На крышу фургончика неожиданно ловко для внушительной фигуры взобрался представительный мужчина средних лет, оправил красивый синий костюм с искрой, откашлялся, поднес к губам рупор:
– Сограждане! Братья и сестры! В тяжелый для родины час обращаюсь я к вам…
Тротуарная плитка ударила точно в рупор, вбила прибор в нижнюю челюсть оратора; потеряв равновесие, тот сел на задницу – пластиковая крыша фургончика громко треснула.
Сэнмурв – он из-за случившегося даже на ежегодную “Куликовку” не поехал – одобрительно кивнул отряхивающему руки викингу. На дырку в мощении тут же наступил его товарищ.
Никто так и не произнес ни слова. Подбежавшие милиционеры подошли сперва к трем хмурым дядькам изрядного возраста: кто бросал? Документы! Дядьки выставили перед собой стену развернутых паспортов, и ближайший к наряду, седой, краснолицый, пузатый, затянутый в клетчатую рубашку, в едва сошедшиеся летние полотняные брюки, процедил: