– Когда у таких, как я, не станет работы – у таких, как ты, не станет золота на погонах.
Площадь и сквер перед семиэтажной громадой медицинского университета опять затопила нехорошая тишина. Раздайся хоть один выкрик, вылети еще хоть один камень – ОМОН и патрули знали бы, что делать.
Но люди не произносили ни единого слова. Где-то зашелестели доставаемые паспорта. Кто-то уронил пластиковую бутылку с водой, даже не выругавшись. Кто-то аккуратно поставил консервную банку с окурками, чтобы освободить руки – скрежет ободка по асфальту разнесся на всю площадь.
И старший патрульный, до которого на планерке доводили политическую ситуацию, а именно, число уезжающих – тоже молча остановил подчиненных, взявшихся переписывать паспорта. Патрульные отступили на несколько шагов, ушли в тень автобуса цвета хаки. Фургончик посадил на крышу летучую камеру, забрал плюющегося кровью оратора, уехал.
Тройки стояли до перерыва в заседании, потом начали понемногу расходиться, и к вечеру исчезли совсем.
На всех последующих заседаниях все повторилось, разве только фургончик больше не показывался. Петр Васильевич приказал сделать опознание и убедился, что люди в тройках по большей части переменяются, но угрюмое молчание всегда неизменно.
Суд завершился в равноденствие, а поток уезжающих начал спадать лишь к середине октября. Петр Васильевич не ставил это в заслугу ни себе, ни даже беспрецедентным усилиям столичных властей. Просто уехали все, кто мог собраться быстро: без оглядки на родственников, долги, работу. Безопасник знал подробности, потому как завербовал на волне эмиграции целых сорок шесть человек в Проект. И уже к середине октября Аризонский Лифт поднял их на опорную орбиту.
На опорную орбиту кандидатов спустили утром. Затем, прямо из дверей лифтового терминала, оставляя справа уютные зальчики отелей, слева грандиозные панорамные окна обзорных палуб, отвели в неприкрытый металл служебной зоны. Змей читал, что человек ощущает не абсолютную температуру, а утечку тепла. И потому металл при одинаковой температуре наощупь холоднее дерева. Тут металл окружал со всех сторон: синий, серый, светло-зеленый, расчерченный желто-черными полосами габаритов, усаженный тускло-желтыми проблесковыми маяками, светофорами. Все светофоры горели красным: как и положено, все закрыто. Холодно и тоскливо даже на вид, не на ощупь!
Чтобы отвлечься, Змей попробовал посчитать в уме угловую скорость, необходимую для создания земной гравитации на ободе колеса диаметром два километра. Переключившись на учебу, он внезапно понял, что легко узнает служебные пиктограммы на стенах – значит, не зря зубрил “стандарты информационной среды”!
В группе их набралось двадцать шесть – Змей пока не присматривался подробнее. Из перечня он знал, что парней и девушек поровну, а различал с трудом: фигуры тех и других скрадывали серебристые учебные скафандры, искажали пристегнутые пока за спиной шлемы, коробки регенаторов, аварийных баллонов, толстые энергопояса. Стрижка у всех уставная, короткая, чтобы волосы не лезли в гермоворотник. Лица у всех напряженно-сосредоточенные. Еще не курсанты, всего лишь кандидаты – и потому знакомиться пока никто не лез. Конкуренция, невидимая рука, честная игра, вот это вот все…
Появился рослый мужчина в синем скафандре с “белой чайкой” на груди, тремя желтыми лапками на плечах: расцветка Стокгольмского летно-орбитального. Лапки на плечах – это и есть знаменитые “тре крунур”, три короны шведского флага.
Кандидаты подтянулись, встали неровным полумесяцем, впились в инструктора напряженными взглядами. Человек вызвал голографический экран из правого наруча, сверился с фотоснимками, представился по-английски – но уже с первой же фразы Змей понял, что английский для него не родной. Фразы звучали слишком рублено, слишком резко. Скандинав? Немец?
– … Слушать внимательно, дамы и господа испытуемые. Главное, что проверяется – ваш характер. Нажимать кнопки наш Старик научит любого суслика. Но характер или есть, или нет. Ясно?
Подростки синхронно кивнули.
– Мы не собираемся вкладывать время персонала, ресурсы и деньги в человека, не способного справиться хотя бы с собой. Поэтому сейчас мы пройдем на стартовую палубу. Там, на глазах у толпы туристов, каждый из вас войдет в стандартную капсулу. В настоящую посадочную капсулу, знакомую всем вам по теоретическим тестам. Особо предупреждаю – никаких тренажеров, никакой виртуальной реальности. Настоящий металл, настоящий керосин. Ясно?
Все молчали.
– Капсулы мы отстрелим в заданный район. Ваши аттестаты показывают, – инструктор подчеркнул слова движением ладони:
– Каждый из вас достаточно умен и образован. Управление несложное. На минимальный балл: посадить капсулу днищем вниз!
Подростки захихикали – не все. Змей тоже не хихикал. Их закрутит либо при отстреле, либо потом, вот на что дан жирный намек. Срочно вспоминаем центровку, ориентирование…
Инструктор внимательно посмотрел, ухмыльнулся:
– На средний балл: накрыть капсулой радиомаяк!
Шушуканье и смешки прекратились.
– На высший балл: накрыть капсулой заданный мной радиомаяк.
Кандидаты заметно призадумались. А Змей не задумывался, он уже вывел на терминал карту тренировочного района – пока инструктор не успел запретить. Много радиомаяков там не влезет. Если проложить столько траекторий в один посадочный район, пилоты-новички просто побьются друг о дружку. Сейчас инструктор не дает цель, это и понятно. Сперва – стабилизировать капсулу, выйти на связь, получить волну радиомаяка и позывной…
Но при торможении капсулы в атмосфере вокруг уже ореол плазмы – связи нет. Когда скорость погашена, связаться можно – но тогда уже поздно рулить: пока волну-позывной получишь, пока маяк найдешь – а можно поспорить на любую часть зарплаты, что твой маяк по чистой случайности окажется в самом дальнем углу полигона! – вот уже и земля. И еще на твой маяк может нацелиться конкурент, не надеющийся попасть по собственной пищалке.
Вывод: успеть выровнять капсулу нужно перед входом в атмосферу, только тогда нормально получится маневр. А хватит ли на это времени, если они сейчас на низкой околоземной орбите, всего-то двести километров? Аэродинамическое качество “фары” одна четвертая, если с перегрузками не выше трех гравов. Значит, на каждый километр скольжения в нужную сторону, придется потратить четыре километра высоты. Начинать скольжение, хоть как-нибудь опираясь на воздух, можно только с высоты сто километров – по каковой причине эта высота, “линия Кармана”, и считается условной границей космоса. Капсула с крылышками, как “Буран”, может начинать маневр со ста двадцати километров, да и планирует самолетик намного дальше и точнее, чем “фара”. Оба челнока, “Буран” и “Челленджер”, ведь и замышлялись так, чтобы сесть на запасной аэродром, если главный закрыт погодой.
Стоп. А если вырулить еще в безвоздушном пространстве, чисто на сжатом азоте из системы ориентации? Тут не придется высоту терять, можно точно навестись. А потом остатками азота тормозной импульс, и дальше уже падать камнем, по баллистической, точно в маяк? Заманчиво. Но сколько залито сжатого азота именно в двадцать шестую капсулу? И успеет ли Змей до входа в атмосферу стабилизировать кувыркание, получить частоты, услышать маяк, рассчитать маневр?
Инструктор поглядел на задумавшуюся группу, потом на часы, и привлек внимание взмахом руки – включенный голоэкран метнулся флагом:
– Итак, дамы и господа, до стартового окна девятьсот секунд, вопросы!
– Почему нас не готовят на тренажерах?
– Потому, кандидат Си Тай Лунь, что ваш же Конфуций говорил: осваивая науку стрельбы из лука, нельзя иметь более одной стрелы. Чтобы не надеяться на вторую попытку. Чтобы вы сразу включались в полную силу. Статистика показывает, что такой старт обучения лучше всего.
– Но мы же можем погибнуть!
– Разумеется, кандидат Хадсон. Мы, конечно, приложим все усилия, чтобы вытащить вас. Но вы должны понять главное. В космосе смерть всегда рядом. Открыл не тот клапан, включил не тот баллон, ускорение на пол-соточки больше – и все. Лучше вы поймете это сегодня, чем за штурвалом настоящего челнока с сотней пассажиров, перед ударом в орбитальную теплицу или там причальную ферму. Сегодня вы еще можете отказаться, сберечь себе и нам несколько лет бесценного времени.
Мужчина прошелся по палубе – магнитные подковки отстучали секунды внимательной тишины.
– Конкурс двести сорок три человека на место, – инструктор улыбнулся. – Мы не потеряем ничего, вы не потеряете ничего. А вот если вас отчислят на середине обучения, поломаются все ваши планы на жизнь. К тому же, на отчисленных коршунами накинутся банки: ведь кредиты за полгода-год обучения вам все равно придется возвращать!
Лицо инструктора правильное, твердое, чуть вытянутое. Волосы короткие, светлые… Почему он кажется Змею немцем – и почему это кажется ему важным?
– Итак, дамы и господа, прошу. Номер первый – Си Тай Лунь. Желаете отказаться?
– Нет.
– К проходу налево, под светофор, ожидайте. Номер второй – Хадсон. Желаете отказаться?
– Да.
– К проходу направо, под желтый маячок. Ожидайте. Номер три…
Змей оказался двенадцатым; увидев, что кандидат уже вовсю строит варианты траекторий в наручном планшете, инструктор сказал с неприятной ухмылкой:
– Дамы и господа кандидаты, обратите внимание. Ваш спутник расходует время с толком, пользуясь тем, что это не запрещено. И он вполне грамотно не стал задавать лишних вопросов, чтобы не навести на умную мысль конкурентов. Браво! Но… Космос жесток!
Инструктор развел руки:
– В космосе много-много заряженных частиц, двести семьдесят четыре тысячи триста сорок семь рукотворных объектов, бездна пространства, миллиарды тонн ресурсов, будущее человечества, о! Но, юноша! Там совсем-совсем нет справедливости. Ни грамма. Да!
Точно немец, понял Змей. Губы инструктора почти сложились в “ja”, как у Сэнмурва, когда он говорил по-немецки.