Офицер повернулся, увидел Валентину и пошел к ней навстречу. Пока он, стоя спиной к Лене, что-то говорил Валентине, Лена знаками дала понять сестре, чтобы та была начеку.
— С тетей не встретилась? — громко спросила Лена. — Ты к ней, а она — к нам. Как там сынишка?
— Ладно, — перебил ее охранник, — потом поговорите. Пошли.
Валентина и гитлеровец направились вверх по улице, по-видимому в суд, а Лена, захлопнув окно, в волнении заметалась по комнате. «Что бы это значило? Почему он увел ее?».
Но Валентина вскоре вернулась.
— Ох, сестричка, что я пережила, пока тебя не было! — бросилась к ней Лена. — Куда это он таскал тебя?
— Успокойся, Ленушка, ты хорошо сделала, что вовремя предупредила меня насчет тетки. Кульгауз допрашивал меня именно об этом. Но я уже все сообразила, пока шла от дома до суда, и знала, что ему ответить.
— Ну и слава богу, и слава богу! А я так переволновалась за этот день! На дворе уж вечер, а тебя все нет. Ну, думаю, не добралась она до партизан. Уж хоть бы живая вернулась…
— Нет, Лена, все обошлось хорошо. Виделась я с командиром отряда Николаем Петровичем, разговаривала с ним. Словом, Маша Осипова — человек наш, и ей можно во всем доверять.
Встал вопрос: а как же теперь с Надей Троян? Надо было что-то придумать. И Лена придумала: при очередной встрече с Надей она сказала ей, что готова, и велела принести мину к двадцать третьему сентября. Она рассчитывала, что к этому времени все уже будет кончено.
Итак, дело, которое начала и форсировала Надя Троян, перешло теперь в руки Марии Осиповой.
Партизанская мина
Наступил момент, когда Лена, преодолев все сомнения и колебания, перешла от слов к делу. План в свое время был разработан еще с Надей. Он был настолько же прост, насколько и труден для исполнения. В дом Кубе нужно было пронести мину замедленного действия, заложить ее в спальне и за несколько часов до взрыва уйти из Минска. Начав практическое осуществление этого плана, Лена становилась на путь, на котором должны погибнуть либо гитлеровский наместник Кубе, либо она. Лена это очень хорошо понимала. Но решение было принято, и она начала действовать.
Мину взялась раздобыть у партизан Мария Осипова. Задача эта оказалась нелегкой. В течение нескольких дней Мария поджидала Финскую, рассчитывая заполучить мину через нее. Но Финская не появилась — мы сознательно задержали ее, чтобы Наде не мешала, — и Мария, переодевшись под спекулянтку, вышла из Минска в отряд Дяди Димы.
Знакомый путь она совершила без каких-либо затруднений. Командир отряда Федоров в тот же день вручил ей мину с заводом на 24 часа, проинструктировал, как ею пользоваться, и, напутствуемая пожеланиями удачи, Мария тронулась в обратный путь.
До Минска она опять же добралась без происшествий. Но тут предстояло самое страшное: нужно было как-то обмануть стражу на заставе при въезде в город.
Мария шла, как торговка, с тяжелой корзиной, в которой были брусника, яйца и творог, а под ними, на дне, — мина. О, если бы можно было миновать заставу! К сожалению, такой возможности не было. Стража — всюду, решительно на всех подходах к городу, и ничего другого не оставалось, как идти напролом и надеяться только на случай и на собственную изобретательность.
Без тени волнения, с безразличным, усталым видом не шла, а тащилась Мария к патрульному пункту. Но когда она подошла совсем близко, то, к своему ужасу, заметила, что на этот раз патрульные с особой тщательностью проверяют прохожих. Возвращаться уже было поздно.
— Что у тебя в корзине? — грубо окликнул Марию полицай, стоявший рядом с немецким солдатом. Вид как того, так и другого ничего хорошего не предвещал.
— Брусника, яйца, творог, — устало и безразлично ответила Мария.
— Высыпай на землю! — приказал полицай.
Если бы он ударил ее, она бы не растерялась так, как от этого приказания. Но через мгновение она уже овладела собой, снова вошла в роль торговки и стала слезно умолять полицая пощадить ее ягоды и творог — ведь они же помнутся и запачкаются! Кто же их купит в таком виде? А у нее, бедной вдовы, дома голодные дети…
Но полицай был неумолим.
— Высыпай на землю, говорят тебе!
Но как же она могла высыпать, если на дне корзинки мина! И Мария решила попытаться воздействовать на немецкого солдата, равнодушно наблюдавшего эту сцену.
— Пан! Господин пан! Пожалейте бедную вдову, я вам сто марок дам и пол-литра водки — у меня с собой, — только не портите творог и бруснику! Пожалуйста!
При упоминании денег и водки у полицая забегали глаза. Мария заметила это и, продолжая причитания, вытащила из-за пазухи бутылку с водкой и стала развязывать угол платка, где обычно крестьянки хранят деньги;
— Ну, ладно, ладно, не вой, — смягчился полицай и, обращаясь к немцу, сказал: — Вообще-то я эту женщину знаю, не раз видел, как она торгует на рынке…
Гитлеровец молча махнул рукой, и полицай выхватил из рук Марии деньги и водку. Часть марок он сунул себе в карман, остальное передал немцу и закричал на Марию во всю глотку:
— Ну, проходи, что ль! — и подтолкнул ее в спину.
Мария не стала мешкать. Миновав заставу, она, чтобы не маячить долго на глазах часовых, юркнула в первый же переулок и глухими улицами добралась к себе на квартиру.
И вот настал час, к которому с таким душевным трепетом готовилась Лена: мина у нее в комнате.
Чтобы отвлечь внимание полицая, проживавшего за стеной и, конечно, шпионившего за сестрами, Валентина завела громкий разговор о продаже туфель. Начался торг о цене, а тем временем женщины осматривали мину. Потом они положили ее на диван, закрыли матрацем и, то садясь, то приподымаясь, пробовали: прощупывается ли?
— Как будто бы не прощупывается, — прошептала Валя.
За стеной послышалась возня. Было ясно, что полицай прислушивается.
— Так какая же ваша окончательная цена? — повысила голос Мария.
— Меньше чем за сто пятьдесят марок не отдадим, — в тон ей ответила Валя. — Посмотрите, какие изящные туфли!
— А не взорвется она раньше чем через сутки? — взволнованным шепотом спрашивала Марию Лена.
Мину, по уговору с Марией, сестры должны были зарядить ровно в два часа ночи. Весь вечер Лена и Валентина сидели, прижавшись друг к другу, и молча поглядывали на часы. Говорить не хотелось. Обе напряженно думали об одном и том же: завтра решается их судьба, если, конечно, мина не взорвется раньше времени у них в комнате. Малейшая неудача — и обе погибнут. Чем больше они думали об этом, тем напряженнее себя чувствовали. В двенадцать они прилегли, но сон не шел. Так и не сомкнули глаз до двух.
— Ну… давай заряжать, — дрожащим голосом сказала Валя. — Пора.
— Да, пора.
Когда они, впервые в жизни, стали вставлять в мину взрыватель, руки у обеих дрожали.
— Куда же мы ее положим до утра? — спросила Валентина, когда мина была заряжена. — Может быть, вынести ее во двор?
Лена не согласилась.
— Нет, Валюша, положим-ка ее себе под подушку. Если уж взорвется раньше времени, так пусть погибнем вместе. А во двор выносить нельзя — вдруг заметит этот, что за стенкой…
Мину положили под подушку и легли. Но, конечно, не спали.
В шесть утра Лена встала, быстро умылась, оделась, позавтракала — день предстоял трудный и страшный, и нужно было хорошенько подкрепиться, это Лена понимала. Покончив с завтраком, стала втискивать мину в поношенную дамскую сумочку. Поверх мины положила надушенный носовой платок и закрыла сумку на замок. После этого занялась портфелем: уложила в него белье, мыло, мочалку, будто собиралась в ванну.
— Ну, Валюша, прощай. — Сестры обнялись и поцеловались. — Пойду. Помни наш уговор: если к тебе днем нагрянут гестаповцы, значит меня схватили. Выворачивайся изо всех сил, говори — знать ничего не знаю. Ну, а если все будет благополучно, не опоздай к месту встречи. Подготовь все заранее для выхода из Минска. Прощай…
— Ты не трусишь, Лена? — напрямик спросила Валентина.
— Нет, — ответила та. — Все страхи уже перегорели. Я спокойна.
— Крепись, Ленушка, крепись, дорогая? Помни, во имя чего ты идешь. И если… случится самое страшное, будь твердой до конца. Ну, ни пуха тебе ни пера!
Валя бодрилась, улыбнулась даже сестре на прощанье. А когда осталась одна — разревелась: ведь, может быть, они распрощались навсегда!
А Лена в это время уже приближалась к дому Кубе. У калитки стоял обычный часовой, а рядом прогуливался дежурный офицер СД, известный своей грубостью и придирчивостью. У Лены захватило дыхание. Вот тут ее и схватят сейчас. Велят расстегнуть сумочку, обнаружат мину и — схватят… Но, как это ни странно, Лена испытала при этой мысли не страх, а лишь обиду, что дело, которому она отдала так много душевных сил, рухнет в самом начале. «Нельзя этого допустить! — мысленно сказала она себе. — Нельзя!». Гордо вскинув голову, смело пошла навстречу опасности. Поравнявшись с офицером, она приветливо поздоровалась с ним и мысленно подивилась своему спокойному и даже нежному голосу. Некрасивый и грубый офицер взглянул на нее и не мог удержаться от улыбки — так мило и наивно было лицо этой приятной молодой женщины.
Лена перехватила взгляд и улыбку офицера, ответила улыбкой и хотела пройти во двор. Офицер преградил ей путь.
— Подожди. Покажи, что несешь.
Момент был страшный, но Лена ничем не выказала своего волнения. Она сделала вид, что смущена вопросом, и ответила запинаясь:
— Здесь… здесь у меня… знаете, неудобно… — и обеими руками прижала портфель к груди (сумочка висела на запястье левой).
Офицер встревожился:
— Что значит, неудобно! Открой!
Продолжая прижимать портфель к груди, Лена залепетала смущенно:
— Тут у меня… у меня… белье… я — в ванну…
На грубом лице офицера мелькнуло что-то вроде любопытства, но уже не было никакой тревоги.
— Открой! — менее решительно повторил он.
Лена обиженно надула губки и, не торопясь, стала возиться с замком портфеля.