двух его адъютантов, стоявших рядом. Я показал ему ближайшую дорогу, по которой он мог идти, чтобы соединиться с де Шовелином, что он и сделал, причем на этот раз все обошлось без всяких приключений. Де-Шовелин встретил меня с распростертыми объятиями и сказал, что собственные несчастья не мешают ему чувствовать ту важную услугу, которую я оказал ему, и что как только он очутится опять в Париже, он непременно выхлопочет мне орден Святого Людовика. Надо, однако, сказать правду, — потом он больше никогда не заикался об этом.
В главной квартире я нашел записочку от мадам Шардон. Она уже слышала о нашем поражении и писала мне с просьбой беречь меня для той, которая сумеет меня осчастливить, когда я вернусь к ней жив и невредим. Армия подвигалась медленно по направлению к Бастии, и я опередил ее на два часа, двигаясь одному мне известными окольными путями. Мадам Шардон отдалась мне, как и обещала, и при этом выказала столько нежности, что я никогда не мог забыть этого потом. Ее муж, уже давно ревновавший ее ко мне, захотел испытать ее и так как воображал, что я еду в арьергарде, сказал ей, тотчас же по своему приезду, что все потеряно, что армия разбита, что много знакомых убито и я между ними.
«В таком случае, я воскресила его из мертвых, — ответила, смеясь, молодая женщина, — так как он находится в соседней комнате, очень утомленный и усталый, но совершенно здоровый».
После несчастной битвы при Борго, мы испытали еще несколько неудач. Ружейные выстрелы раздавались даже под самыми стенами Бастии и подобный образ жизни приводил меня в восхищение: мне нравилось проводить дни на поле битвы, а вечера в обществе своей любовницы. Ревность ее мужа отравляла, однако, наше счастье. Мне от души было жаль бедную молодую женщину, которой приходилось многое терпеть от него, но ведь за каждую минуту счастья всегда приходится расплачиваться!
Когда уехал де Шовелин, меня взял к себе Марбеф, который выказывал мне всегда особенное внимание и дружбу. Был январь месяц, все кругом как бы утихло, я отпросился у него на два дня в лагерь корсиканцев, он дал свое разрешение. В мое отсутствие он вдруг узнал, что Клемент Паоли, главный предводитель мятежных корсиканцев, собирается пробраться сквозь его редуты и внезапно напасть на него со всех сторон. В ту минуту, как Марбеф узнал об этом, он тотчас же должен был приступить к действию: важно было занять Монтебелло, находившийся впереди Бастии. Он хотел послать меня туда с отрядом гренадер, но меня не было, а они должны были выступить в тот же день. Он спрашивал несколько раз мадам Шардон, не вернусь ли я в этот день. Она бросилась со слезами на глазах на шею Марбефа, который очень любил ее. «Вы ведь хорошо знаете Лозена, — говорила она, — и знаете, почему он мне так дорог, он никогда не простил бы мне, если бы, благодаря моей небрежности, он пропустил случай отличиться, хотя бы и рисковал при этом своей жизнью. Я пошлю к нему гонца, не говоря в чем дело, и по моей просьбе он немедленно вернется назад и будет здесь раньше, чем выступит отряд». Я, конечно, приехал, как только получил ее записку. «Не теряй времени, — сказала она мне, — отправляйся к Марбефу, он хочет поговорить с тобой. Он докажет тебе, что я люблю твою славу так же сильно, как самого тебя». Мне удалось, действительно, овладеть Монтебелло раньше, чем подошли корсиканцы. Я провел бы там целую ночь, дрожа от холода, если бы нам не пришлось отогреваться, отражая все время бешеные атаки. Рано утром в долине показался Марбеф; мы, с пиками наперевес, пробились сквозь толпу осаждавших нас корсиканцев и соединились с ним. Корсиканцы заперлись в небольшом городке Барбаджио, который мы и подвергли канонаде со всех сторон, в продолжении целого дня, но довольно безуспешно.
На следующий день многие приезжали из Бастии, чтобы посмотреть на эту осаду. Мы стояли так, что приезжающие находились в полной безопасности и могли оставаться простыми зрителями. Приехала также и мадам де Шардон, она не отходила все время от Марбефа; ее муж вернулся в город, чтобы устроить второй полевой лазарет, так как число раненых все увеличивалось. Довольно большой корсиканский отряд занял маленькую долину, откуда они могли прекрасно обстреливать нашу батарею и, действительно, много наших канониров было перебито в тот день. Марбеф приказал мне взять драгунов и очистить эту долину от корсиканцев. Мадам Шардон выразила желание ехать со мной, я хотел остановить ее силой, но она вырвалась из моих рук и понеслась вперед, говоря: «Неужели вы воображаете, что женщина может рисковать жизнью только в родах и неужели она не имеет права следовать за своим любовником?» Она спокойно встретила ружейный огонь, направленный прямо на нас и поспешно раздала все находившиеся у нее в кармане деньги окружавшим ее солдатам. Никто из присутствующих не выдал потом ее безумной выходки ее мужу; все, как бы сговорясь, хранили по этому поводу глубокое молчание, которое решительно никто не нарушил, зная, что может навлечь на нее большие неприятности.
Всем, конечно, известны последствия этой битвы при Барбаджио, когда скромность Марбефа, не хотевшего послать офицера со спешным донесением о своей победе, испортила все дело и из-за нее он лишился чести командовать армией. Почтовый пароход, везший его депешу, застрял у итальянских берегов, и когда весть о победе дошла до Парижа, командующим армией был уже назначен граф де Во.
Чтобы несколько успокоить ревность Шардона, я отправился на целых шесть недель в Роскану. Когда я вернулся в Корсику, я узнал там о женитьбе де Барри на м-ль Воберньи, за которой я раньше когда-то ухаживал. Я продолжал потом еще служить под начальством де Во, в качестве его старшего адъютанта, причем за это время не случилось ни одного выдающегося события. 24 июня он приказал мне отправляться в Париж с известием о том, что Корсика окончательно покорилась и де Паоли навсегда покидает ее. Я уезжал из Корсики с глубоким сожалением, так как провел здесь один из самых счастливых годов своей жизни. Я ехал день и ночь, и наконец, почти умирая от голода, прибыл в С.-Губер 29 июня 1769 года, ровно в пять часов дня.
Король находился как раз в совете. Я велел доложить о себе герцогу де Шоазелю и передал ему привезенные мною депеши. Король велел мне немедленно явиться к нему, принял меня отменно ласково и приказал остаться тут же, несмотря на то, что я был в высоких сапогах и дорожном костюме. Мне очень хотелось посмотреть скорее молодую де Барри, которую я знал девушкой, под названием «ангела»: ее прозвали так за ее необыкновенную фигуру. Я стал ждать в салоне окончания заседания; она вышла ко мне ласковая и приветливая, как всегда, и сказала мне, обнимая меня со смехом: «Думали ли мы, что встретимся когда-либо здесь? Ведь я никогда не могла помышлять о том, чтобы быть представленной ко двору». Король, видя, что она обращается со мной запросто, спросил, был ли я раньше знаком с ней. Она, нисколько не смущаясь, ответила, что знает меня уже давно. Герцог де Шоазель захотел вдруг помириться со мной и сделался очень внимателен и предупредителен, так что я привязался к нему и всегда остался бы его искренним другом, если бы он этого захотел. Меня наградили орденом Св. Людовика за привезенное мною известие, и так как честь эта выпадает весьма редко на долю таких молодых людей, как я, то я, конечно, не мог не чувствовать себя очень польщенным этим отличием.
Я последовал за королем в Компьен и он относился ко мне очень хорошо, так же как и мадам де Барри. Король предложил маршалу Бирону предоставить мне первую вакансию в французский гвардейский полк, но тот не пожелал этого и, сославшись на мою молодость, отклонил это предложение. Герцог де Шоазель хотел сделать меня командиром корсиканского полка, который он формировал как раз. Предложение это было крайне лестно, так как у меня был бы целый полк, состоящий из четырех батальонов. Но я отказался от этого предложения и решил остаться в своем полку под начальством своего отца, из уважения к нему.
Возвращаясь из Компьена, де Барри вдруг объявил мне, что желает говорить со мной по секрету и назначил мне свидание в лесу, на которое я, конечно, и отправился. Он стал жаловаться на то, что герцог де Шоазен недолюбливает его жену и его самого; он говорил, что она преклоняется перед ним, как перед мудрым министром, и желает жить с ним в мире и согласии, а поэтому будет лучше, если он не будет вооружать ее против себя, что она имеет большее влияние на короля, чем даже сама маркиза Помпадур, и что ей будет очень неприятно, если он принудит ее употребить это влияние во вред ему. Он просил меня передать этот разговор де Шоазелю и постараться при этом уверить его в своем расположении к нему. Герцог выслушал меня с видом человека, которому женщины не дают покоя и которому бояться нечего. Таким образом, загорелась вражда насмерть между ним и любовницей короля, и мадам Граммон при этом своими резкими нападками на всех, даже на самого короля, портила еще больше все дело.
В конце 1769 года очень хорошенькая балерина из оперы, под именем м-ль Одино, стала меня вдруг упрекать в том, что я ее не узнаю. Оказалось, что я видел ее раньше в другом театре, когда она была еще совсем ребенком. Трудно было найти более очаровательное создание. Мы очень понравились друг другу, но долгое время дело и ограничивалось только этим. Она жила на содержании у маршала Субиза, и ее охраняла всегда мать и еще несколько лиц. Она жила во втором этаже на улице Ришелье, в старом доме, который трясся весь до основания от каждого мимо проезжавшего экипажа. Мне пришла в голову счастливая мысль воспользоваться обстоятельством этим; я подкупил ее горничную и добыл себе ключ от квартиры балерины; потом я нанял старую английскую коляску, которая производила страшный шум, с тем, чтобы в определенные часы, когда я входил и уходил из квартиры, коляска эта проезжала мимо дома. Она действительно шумела до такой степени, что мать, спавшая рядом в комнате, ничего не слышала. Так продолжалось почти целую зиму. Наконец, хитрость наша была открыта, но уже дело нельзя было поправить, и нам не мешали видеться. Эта девушка очень любила меня, она собиралась даже бросить маршала, но я отговорил ее. Он узнал как-то об этом, был мне очень за это благодарен и даже разрешил видеться с ней. Он даже принял на себя все заботы по воспитанию ребенка, который скоро родился у нее, но ребенок этот прожил недолго и умер.