Нашим последним приобретением стал французский самолет СПАД с двигателем «Испано-Сюиза» мощностью 140 лошадиных сил. В целом это была вполне удовлетворительная машина. Ее способность резко «нырять» вниз часто спасала нас в сложных ситуациях, но скорость набора высоты и маневренность оставляли желать лучшего. Тем не менее, по нашим оценкам, СПАД был более совершенным самолетом по сравнению со старыми аппаратами.
Однако противник также активно развивал свои боевые истребители. На появление французского «Ньюпора» главный конструктор, работавший на Центральные державы, ответил созданием самолета «Фоккер» с двигателем мощностью 80 лошадиных сил. Когда союзники по Антанте начали выпускать СПАДы, в Германии приняли на вооружение триплан, на котором фон Рихтгофен одержал свои знаменитые победы[17]. Новая немецкая машина стала главной в небе над Западным фронтом. Хотя она не отличалась высокой скоростью, ее летные качества были исключительными, а скорость набора высоты – феноменальной. В общем, триплан оказался идеально приспособленным для воздушного боя.
К этому времени в основном завершились последние приготовления к большому русскому наступлению. Наша ежедневная задача заключалась в сопровождении самолетов-разведчиков, чтобы они не стали легкой добычей для вражеских истребителей, которые непрерывно выслеживали их на разных высотах.
В этот период я часто вступал в контакт с противником. Один из германских пилотов оказался настоящим мастером, превосходным боевым летчиком-асом. Мы преследовали друг друга в течение четверти часа, не сделав ни одного выстрела, кружась, как хищные птицы, в поисках выгодной позиции для атаки. Но атака так и не состоялась. Не справившись друг с другом, мы разошлись в разные стороны, каждый в направлении своих позиций. Поединок прекратился в одно мгновение; очевидно, немецкий летчик почувствовал ко мне столь же глубокое уважение, как и я к нему.
Наконец ранним утром мы получили приказ о наступлении. Наши батареи вели огонь по всей линии фронта, а истребители расчищали небо для самолетов-разведчиков и наблюдателей, которые постоянно докладывали о ситуации, снова и снова взмывая в небо.
Казачья дивизия ринулась в прорыв шириной в 50 километров, но не смогла удержать захваченные позиции. На других участках мы также встретили серьезный отпор, и наша атака захлебнулась, а войска перешли к обороне. С воздуха мы наблюдали, как линия фронта постепенно начала сжиматься. Русская пехота отступала, а немцы побеждали. Их разведка предоставляла настолько точные сведения, что германское командование знало все слабые места наших укреплений. Концентрируя свои ударные силы в этих точках, они отбросили нас более чем на сотню километров. Хотя авиация еще сохраняла способность бороться за господство в воздухе, мы были вынуждены отойти назад вместе с нашими войсками. В звеньях по четыре самолета мы перебазировались в спешно организованные полевые лагеря, расположенные восточнее прежних. Нам пришлось «проглотить горькую пилюлю».
Это крупное поражение положило конец внутренним силам русской армии. Доверие к Керенскому было утрачено, и большевики, чем дальше, тем больше, выходили на передний план. Солдаты хотели вернуться домой, не хватало продовольствия. В результате успехов противника окончательно рухнуло уважение солдат к своим офицерам и начальникам. Недовольство и разочарование освобождали простор для революционной бури.
Но даже в те дни наша боевая авиационная группа не снижала активности. Полеты продолжались ежедневно. Однажды я вынудил сесть вражеский самолет с пилотом и наблюдателем на борту. Мои пули прошили их топливный бак, и когда он опустел, им не оставалось ничего иного. Вынужденная посадка прошла гладко, но они сдались в плен только после того, как подожгли свою машину. Через несколько лет я встретил летчика из этого экипажа в пассажирском самолете, которым управлял, следуя по маршруту из Лондона в Амстердам. Мир так тесен!
На протяжении последних месяцев войны я неоднократно «ходил по лезвию бритвы». Один из моих лучших друзей, превосходный летчик Липский[18], в настоящее время являющийся гражданином Великобритании, прибыл в нашу боевую группу позже меня и по моей рекомендации получил один из самых быстрых истребителей. Липский пришел мне на помощь и спас мне жизнь в один из первых своих вылетов.
Вот как это было.
Однажды, когда вблизи аэродрома появились два вражеских самолета, мы с Липским, моим товарищем, немедленно привели в действие наши машины. Однако у Липского возникли проблемы с мотором, и мне пришлось взлететь первым, в надежде, что он догонит меня после того, как устранит неисправность.
Над нашими позициями мне пришлось в одиночку вступить в схватку с двумя истребителями. Хотя мне удалось подняться на две сотни метров выше немцев, было очень сложно удерживать обоих в поле зрения. С большого расстояния я выпустил пулеметную очередь по одной из машин противника. К моей радости, одна из пуль достигла цели. Как сорванный листок, самолет закружился, падая вниз. Вспыхнуло пламя, поднялся большой столб дыма. Один из врагов был повержен!
Однако во время атаки на второго германца мой пулемет внезапно отказал. Казалось, что ситуация безвыходная. Маневрируя над ним, я пытался выиграть время. Использовать пистолет? Бессмысленно! Отсчитывая минуты, я то взмывал, то опускался, стараясь удержаться выше противника. И тут я увидел Липского.
Чтобы мой товарищ мог начать атаку незамеченным, я продолжал отвлекать внимание врага на себя, постоянно выписывая вокруг него различные фигуры. Прежде чем противостоявший мне летчик успел понять, что ко мне подоспела помощь, Липский, внезапно вынырнув между нами, поразил его точным выстрелом. Немец последовал за своим напарником, вращаясь по широкой пылающей спирали.
Можно себе представить, как я был благодарен Липскому! Он и сам очень гордился своей первой победой в воздухе.
На следующее утро мне предстояло действовать в группе из пяти истребителей. Однако во время старта мой мотор заглох. Пришлось вернуть машину в ангар и спешно устранять неполадки. Через десять минут я уже находился в воздухе и, резко набрав высоту, направил машину в сторону пяти летевших в едином строю истребителей.
Когда я их догнал, то, к своему ужасу, осознал, что это вражеские самолеты. Мое появление не осталось для них незамеченным. Я совершил колоссальную ошибку, не установив сперва направление, в котором ушло наше боевое звено. Вступить в бой с немцами? Но это чистое самоубийство! Я газанул, рванув прочь, и на максимальной скорости ушел в штопор. Будто неуправляемый, мой аппарат выписывал круги, падая вниз. Вошедший в штопор аэроплан исключительно трудно заставить слушаться. Вдогон меня осыпали пулями, но они прошли ниже, не задев меня.
Оглядываясь назад, я увидел на хвосте вражескую четверку. Пришлось снизиться до трехсот метров, рассчитывая, что на столь малой высоте над нашими позициями немцы не рискнут меня преследовать. Когда мне удалось вновь выровнять свой самолет, я заметил вспышку и понял, что один из врагов по-прежнему идет за мной. Других немецких истребителей видно не было.
Тогда я принял решение принять бой и резко пошел вверх, словно собираясь входить в мертвую петлю. В ту же минуту враг открыл огонь, пытаясь прошить меня вдоль всего фюзеляжа, от винта до хвоста. Но в одно мгновение я оказался над ним, выжал газ и, снижаясь, осыпал его градом пуль. Ему настал конец, а у меня появилась надежда вновь почувствовать под ногами землю. Благодарю судьбу за полученный шанс, один из тысячи! Мне удалось выйти победителем из такой проигрышной ситуации! Вернувшись, я с удовольствием выпил стакан водки, выслушивая поздравления моих друзей.
Я служил в русской авиации уже почти два года, сбив при этом двенадцать вражеских машин, и ни разу не совершил вынужденную посадку!
Удача необходима человеку. Неоднократно мне приходилось возвращаться на машине, дырявой, как швейцарский сыр. Самое страшное, что может произойти с пилотом в небе – это пробоина в топливной системе или протечка в масляном баке. Однажды я атаковал немецкий самолет, спокойно круживший над нашими окопами. На высоте 3000 метров завязался смертельный бой один на один. Внезапно меня обдало бензиновым душем, пуля попала в резервуар. Бензин протек даже через толстый летный комбинезон. Я немедленно отключил контакт, ведь достаточно попадания одной искры, чтобы самолет превратился в факел. Не знаю, почему бак сразу не рванул.
Когда мне наконец удалось протереть глаза от бензина, я предпринял еще одну попытку уйти от «старухи с косой». Сбросив скорость, я сразу опустился до шестисот метров. В голове быстро созрел план. Подо мной лежало широкое озеро, и я решил попытаться вновь завести мотор прямо над его поверхностью. Если при этом мой самолет все-таки вспыхнет, можно попробовать сразу же потушить его, нырнув в воду. Шансы невелики, я мог на полной скорости угодить прямиком на дно. Но другого выбора не оставалось.
Прямо над озером я включил контакт, инстинктивно прикрывая глаза левой рукой от огня. Но страх смерти, зажавшей меня в тиски, сменил вздох облегчения – мотор завелся нормально, равномерно гудя, опасности возгорания больше не было. Я сразу направил свой истребитель на аэродром, рассчитывая, что смогу дотянуть на оставшемся топливе.
Остаток пути прошел спокойно. Приземлившись, я кинулся осматривать бак. В передней части зияла огромная дыра, пуля пробила его насквозь и вылетела с другой стороны.
Вскоре после этого в офицерском собрании перестали обсуждать воздушные бои и новые разработки в области авиации. Появилась более важная тема – революция.
В России царил хаос. Поражения на фронте и отсутствие единой власти способствовали тому, что наша армия стала разваливаться. Солдаты, потерявшие мужество, принимали новую власть как спасительную звезду. Их заблудшие души видели в ней надежду на лучшее будущее. Судьбы миллионов людей находились в руках Ленина и Троцкого. Миллионный народ стал тем материалом, из которого они планировали создать новую великую Россию.