В окопах появились кроваво-красные листовки, которые задавали солдатам вопрос: «За что ты воюешь? Возвращайся домой, к жене и детям!»
«И вправду, за что?» – думали они и отказывались воевать.
Пятнадцать миллионов солдат были охвачены ураганом революции. От окопов в города и села покатилась волна грабежей, насилия и истерических воплей толпы. В Брест-Литовске немецкие генералы диктовали условия мира Льву Троцкому. Он согласился со всеми требованиями, и никто уже не мог остановить немцев в их походе на Москву. Россию сокрушила немецкая военная машина. Удар, нанесенный революционерами в спину армии, предоставил немцам долгожданную свободу действий, позволив им в полную силу развернуть наступление на Западном фронте, во Франции. Но победить им не удалось, и годом позже Германия склонила голову перед Клемансо. Почему союзники не стали подписывать настоящий мирный договор? Не тогда ли были посеяны ростки Второй мировой войны?
Теперь приказы и распоряжения поступали из штаба, где хозяйничали Ленин и Троцкий. В войсках сформировали солдатские комитеты, в наши ряды пришли комиссары, которые возглавили демобилизацию. Офицерский корпус ушел в прошлое, знаки различия и награды требовалось выбросить в мусор, погоны сорвать с плеч. В душе поселились страшные предчувствия будущей трагедии. Мы еще считались летчиками, но уже не могли подниматься в воздух. Объявили общий приказ, запрещающий полеты. А для большей уверенности в его неукоснительном выполнении топливные баки наших машин опустошили.
Меня избрали командиром нашего отряда, который вместе с двумя другими попал под начало Козакова. Но я принял свое назначение с одним условием: руководить буду я, а не комитет, который и устроил эти выборы.
«Вы меня выбрали, – сказал я солдатам, – потому что доверяете мне. Для чего теперь нужно контролировать меня с помощью комитета и комиссаров?»
Вскоре ситуация стала совсем невыносимой. За нами наблюдали. Среди товарищей-офицеров, конечно, были те, кто не мог всего этого стерпеть. Одного моего хорошего друга постиг страшный конец. Однажды утром, незадолго до выхода приказа об упразднении офицерских привилегий, он шел в офицерское собрание. На его пути оказался унтер-офицер, который отдал честь, не вынимая папиросы изо рта. Мой товарищ заметил ему: «Я не требую твоего приветствия, но если ты хочешь отдать честь как положено, то потрудись вынуть папиросу». Когда унтер в ответ расхохотался ему прямо в лицо, мой друг одним ударом свалил наглеца на землю. Я понимаю его, но он действовал неразумно. Как искра, сообщение об этом инциденте разлетелось по казармам. Моего друга назвали врагом революции и приговорили к смерти. Ему запретили покидать пределы части. Вечером мы сидели за покером. Ежедневная игра в карты – это все-таки лучше, чем полное бездействие. Мой товарищ извинился и ушел в свою комнату. Немного позже раздался выстрел. Мы поспешили к нему. Он лежал, вытянувшись на кровати. Пуля пробила ему висок. В левой руке он сжимал револьвер. На груди он прикрепил листок с объяснением своего отчаянного жеста. Мы прочли: «Чем быть убитым этим скотом, лучше я сделаю это сам. Слава России!»[19]
Он был героем. Какова его награда за подвиги? Ордена сорвали с груди, приговорили к смерти. Сделали это те, кого он защищал, поднимаясь высоко в небо. Его похороны провели настолько торжественно, насколько позволяли условия. Когда придет наша очередь? В дни, предшествовавшие всеобщему головокружению, мы еще надеялись вернуться к нормальной жизни. Мы верили, что такое состояние не продлится долго и все закончится хорошо. В некоторых областях России какое-то время продолжалось сопротивление, но оппозиция оказалась настолько разобщена, что ничего не могла сделать.
Часть 2В эмиграции
Глава 9Бегство из России
Однажды утром, когда я сидел в своем кабинете и писал письмо матери, в дверь постучали.
– Войдите, – сказал я.
Это был мой механик.
– Могу я поговорить с вами? – спросил он.
– Конечно! Присаживайся и рассказывай, что случилось.
Он чувствовал себя неловко и почти сразу поднялся, чтобы открыть дверь и выглянуть в коридор. Механик очень нервничал и, пристально взглянув на меня, напряженно произнес:
– Ваше благородие, я должен предупредить вас. Вас скоро расстреляют.
Я вскочил.
– Что? А я-то считал, что мы с вами все хорошие товарищи!
– Совершенно верно, ваше благородие. Но получен приказ. Офицеров требуют ликвидировать. Вас все любят, но мы ничего не можем поделать. Мы сами находимся во власти людей, не знающих пощады.
– Спасибо тебе за предупреждение.
Когда механик тихо закрыл за собой дверь, я остался наедине со своими мыслями. Как же далеко все зашло!
Письмо к матери лежало передо мной. Я взял ручку и продолжил писать: «Мне сообщили, что я больше не считаюсь законным сыном России. Поэтому я должен покинуть страну, за которую воевал. Мысль о побеге заставляет меня страдать. Сегодня мы улетаем без крыльев. Они украли наши крылья».
Я заклеил конверт и поставил штемпель. Часы показывали половину девятого. Медлить было смертельно опасно. Но я не мог бросить друзей! Липского и еще одного летчика я посвятил в свои планы. Мы решили бежать в полночь. Нашей промежуточной целью стал дом родителей Липского в Перми, где мы собирались передохнуть и спланировать наши дальнейшие действия. Как командир отряда я имел в руках бланки и печати. Для нас не составило труда изготовить поддельные документы.
Мой механик вызвался доставить нас на станцию. Мы не могли взять с собой много вещей, только запасное белье. Из денег у каждого в карманах находилась сумма, приблизительно равная 10 фунтам стерлингов. Время летело быстро. Часы пробили двенадцать. Автомобиль с мотором в 30 лошадиных сил доставил нас на вокзал Каменец-Подольска, находившегося в двадцати милях от нашего расположения. Три военных летчика Русской императорской армии дезертировали. Если исчезновение обнаружат, нас приговорят к смерти. Но то же самое случилось бы, если бы мы остались. Революционной России офицеры не нужны. По пути мы не проронили ни слова, погруженные в свои мысли.
Пару лет назад у меня появилась возможность вновь побывать в России. Мне предложили пилотировать самолет компании KLM, который вез голландскую торговую делегацию в Москву. В Москву! Там проходили мои первые летные уроки! Россия, что бы там ни произошло, оставалась моей Родиной! Хотя директор KLM Альберт Плесман рекомендовал меня для выполнения этого рейса, он все же не хотел столкнуться с какими-либо проблемами, поэтому он посоветовал мне навести справки. Во время пребывания в Берлине я нашел возможность посетить советского посла. Я задал ему вопрос, безопасно ли для меня лететь в Москву. Ответ дипломата не внес ясности: «К сожалению, я не могу вам что-либо посоветовать. Так же, как и не могу дать никаких гарантий». Из-за этого мой полет отменили. В 1933 году я получил из неофициальных источников информацию, что в России меня поджидали, рассчитывая, что я там появлюсь. К счастью, Плесман решил оставить меня в Амстердаме.
Но давайте вернемся на двадцать лет назад. Когда автомобиль остановился у вокзала, в небе ярко светила луна. Мы быстро вышли из машины. Прощаясь с механиком, я крепко пожал ему руку и поблагодарил за помощь. Надеюсь, у него не возникло никаких проблем из-за меня.
Вокзал был погружен в темноту, и мы стучали во все двери, пока наконец не появился молодой человек в поношенной форме железнодорожника. Он сообщил нам, что первый поезд отправится только в семь часов утра. Однако, по его словам, транспорт сейчас ходил очень плохо, и расписание могло быть неточным. Эта перспектива нас не радовала: рано утром солдаты могли обнаружить наше отсутствие.
Остаток ночи мы провели в убогой станционной гостинице и в шесть часов утра, небритые и неумытые, отправились на вокзал. Мы решили не бриться как можно дольше, чтобы походить на немытую «пехтуру», вернувшуюся из окопов и преданную делу революции.
В поезде, который стоял на перроне, каждый пытался отвоевать себе место в больших товарных вагонах. Пассажиры везли с собой целый арсенал – ружья, ручные гранаты и даже пулеметы. Если бы кто-то заметил, что мы – офицеры, нас бы ничто не спасло. Мы нашли себе местечко у большого котла, который стоял в центре вагона. Пахло дымом. Похоже, здесь никто не убирался годами. В соломе, устилавшей пол, копошились насекомые. На лицах наших попутчиков, чумазых и вонючих, виднелись следы кожных болезней и грязи. Мы забились в угол, чтобы не выделяться, так как выглядели более респектабельно, чем другие пассажиры. Трое мужчин, сидевших в углу напротив, показались мне знакомыми, и я силился вспомнить, кто это. Возможно, это тоже летчики? Для нашей безопасности я сделал вид, что их не замечаю.
В семь часов об отправке не было и речи. Неожиданно мы услышали шум подъезжающего автомобиля и возбужденные крики солдат. Неужели наша попытка бегства не удалась? Нас предали? Но тут раздался гудок паровоза, и поезд медленно, с опозданием более чем на час, двинулся. Мы чувствовали себя счастливыми. Настроение портил лишь коптящий котел, который давал много дыма и мало тепла. Когда в вагоне стало светлее, мы смогли рассмотреть наше ближайшее окружение. Выяснилось, что вошедшие после нас трое мужчин – офицеры-летчики из нашего отряда. Они тоже нас узнали. Но мы ни одним взглядом не выдали, что знакомы. В данных обстоятельствах это могло представлять опасность. Состав плелся со скоростью 13 километров в час по плохим путям до следующей станции, где разыгрался спектакль, который невозможно описать словами. Там поезд уже ожидали сотни новых пассажиров, и мы пережили нападение людей, желавших пробраться в наш вагон. Как селедок в бочке, нас прижали друг к другу, но толпа на этом не успокоилась. Те, для кого мест уже не осталось, цеплялись за деревянную обшивку, за поручни, забирались на крышу и ложились там ничком.