Несмотря на сильный ветер, посадка в Марселе прошла очень гладко. Похолодало. Всего несколько дней назад мы жарились в тропиках. А «синее Средиземное море» зимой мало походило на свое изображение в различных брошюрах и туристических проспектах.
На аэродроме нас ждала телеграмма из дирекции KLM. Руководство просило нас немедленно выйти на связь по телефону. Побоявшись, что во время переговоров нам могут отдать команду остаться в Марселе до тех пор, пока не улучшатся метеоусловия, я взял на себя смелость принять эту телеграмму к сведению, и не более того. В страшной спешке все взялись за работу, чтобы как можно быстрее отправиться дальше. Всего через двадцать минут мы вновь поднялись в небо.
При каких-либо других обстоятельствах мы в тот вечер, безусловно, остались бы в Марселе, спрятав машину в одном из ангаров. Теперь же, в шаге от победы, это был уже вопрос чести. Мы не желали разочаровывать тысячи людей, с нетерпением ожидавших нас в Амстердаме. Собрав последние силы, я вдавил ручку газа.
Мистраль дышал холодом с заснеженных альпийских вершин, пытаясь обескровить четырех мужчин, спешивших вдоль долины Роны в направлении намеченной цели. Надвигалась ночь. Началась наша последняя битва.
Четверо мужчин на борту «Пеликана» были на пределе своих сил. Они сражались со стихией, и усталость буквально валила их с ног. Казалось, что мы исчерпали все ресурсы, но впереди лежала последняя тысяча километров пути от Марселя к победе.
Путь к успеху преграждала область, захваченная циклоном. Ни сверху, ни снизу его не обойти. Оставалось только пробиваться через него вслепую.
Гросфельд вернулся с чашкой черного кофе. Мы больше не могли выносить его запах, но он помогал не заснуть и немного согреться изнутри. На нашей высоте температура опустилась значительно ниже нуля. Европа была во власти ледяных зимних метелей. Низкие облака, дождь, снег и град – все это стремилось преградить нам путь на север.
Напрягая мышцы, я вцепился в штурвал, чтобы удержать «Фоккер» на нужном курсе. Сур на мгновение прилег вздремнуть в салоне. Затем настала моя очередь отдыхать. Но когда я вышел из кабины, то почувствовал, как дрожу от холода. Завернувшись в два пледа, я прилег на одно из кресел и впервые в жизни заснул в самолете. Не знаю, надолго ли я отключился, но этого было недостаточно. Я почувствовал, что меня хотят разбудить, попытался открыть глаза, но это удалось не сразу. Передо мной стоял Гросфельд.
– Что делать? Радиосвязь не работает! – крикнул он.
Я немедленно подпрыгнул, но в тот же миг меня вдавило обратно в кресло из-за резкого толчка. «Пеликан» подбросило, затем он вновь пошел плавно.
– Черт! – рявкнул я.
Заняв свое место в кабине, я попытался рассмотреть сквозь стекло очертания земли. Но вокруг стояла темная ночь, налипший на стекло снег полностью лишил нас обзора. Как нам теперь приземлиться без связи?
Фотография Ивана Смирнова, пилота KLM, с его автографом. 1929 г.
Иван Смирнов (ближайший к фотографу) отдыхает на траве во время дозаправки в Акьябе, Бирма (ныне Ситуэ, Мьянма). Сентябрь 1929 г.
– Что там с последней сводкой погоды? – спросил я у радиста.
Ван Бекеринг подал мне бланк. Мы находились над Лионом. После Марселя «Пеликан» полз со скоростью 100 км/ч. Еще бы, ведь навстречу дул такой сильный ветер.
– Что произошло? – крикнул я радисту через плечо.
Ван Бекеринг наклонился ко мне:
– Связь отказала, я пока не знаю, в чем дело.
– Попробуй исправить, мы идем дальше!
Время текло страшно медленно. Минуты казались часами, пока мы вслепую продолжали наш путь, не имея контакта с землей. Моторы работали великолепно. Они тянули самолет сквозь снежную бурю, абсолютно лишившую нас видимости. Лететь в таких условиях – абсолютное безумие. Наверное, нас вело и охраняло само Провидение. В какой-то момент я услышал радостный голос Ван Бекеринга: «Все в порядке!»
Какое облегчение! Мы продвигались на ощупь не более двадцати минут, но они показались мне двадцатью часами, учитывая все опасности, поджидавшие нас за это время. Почти сразу я получил координаты нашего местонахождения. «Пеликан» по-прежнему упрямо пробивался к своей цели.
Каждые четверть часа Ван Бекеринг отправлял сообщения о ходе и обстоятельствах полета. За исключением тех двадцати минут молчания, которые заставили всех о нас беспокоиться, мы непрерывно поддерживали связь с землей. Когда самолет вошел в поле действия мистраля, наша скорость возросла, хотя мы так и не смогли разогнаться до двухсот километров в час.
Пришла сводка из Нидерландов. Она несколько обнадеживала. В Роттердаме и Амстердаме нас ожидала облачность с моросью и снегом, местами шел дождь. Я понимал, что посадка при облачности на высоте сорок метров будет сопряжена с трудностями.
Мы пересекли голландскую границу. Под нами снова лежала родная земля, но сквозь дождь и снег только изредка пробивались огоньки городов или деревень.
«Пеликан», покрытый снегом и льдом, казался призраком. Температура приближалась к точке замерзания, и на окнах и крыльях образовалась наледь. Неожиданно отказал спидометр. На высоте 300 метров в облаках мы летели вслепую. Даже на ста метрах мы все еще не видели земли. Мне пришлось спуститься до семидесяти, ниже я не рискнул. Где-то совсем рядом находился Схипхол. Неожиданно под нами мелькнули огни, и в ту же минуту Ван Бекеринг передал мне сообщение с башни управления полетами: «Мы вас слышим!»
Я решил сажать самолет при помощи радиомаяка, который всегда помогал в условиях плотного тумана. Слева в наушниках слышались точки, а справа – тире. Если ты на правильном курсе, сигнал в наушниках сливался в один сплошной гудок. Я старался держаться указанного направления. Мне удалось поймать нужный тон, но из-за сильного юго-восточного ветра в последнюю минуту я сбился с курса и прошел вдоль северной кромки аэродрома на высоте примерно 60 метров. Напряжение нарастало. Пришлось повторить маневр. Мы медленно снижались, придерживаясь юго-восточного направления. Я знал здесь каждую кочку и был уверен, что сейчас все получится. С высоты 30 метров мы увидели землю, белую от снега, с разбросанными то тут, то там огоньками одиноко стоявших домов. Передо мной показалось летное поле. Надавив на педаль, я направил машину по ветру.
– Мы сделали это! – крикнул Сур, когда «Пеликан» опустился на землю. Колеса немного проскользнули по заснеженной дорожке. Мы сели! Неимоверное нервное напряжение неожиданно сменилось приятной расслабленностью. В этом состоянии я подруливал к зданию аэропорта.
Мы добрались до Амстердама за 100 часов 32 минуты, на шесть минут меньше, чем длился наш полет в Батавию.
Тысячи людей на летном поле я заметил только тогда, когда мы остановились. Вокруг горели огни. Я подумал, что эта многотысячная толпа, наверное, сильно замерзла, ожидая нас здесь туманной зимней ночью. Но несмотря ни на что, среди них царило радостное возбуждение.
Моторы один за другим остановились, вокруг меня все стихло, и я услышал восторженные крики. Первым, кого я увидел, был поднявшийся к нам на борт Плейсман. Затем матово-блеклые лучи прожекторов осветили море людей, приближавшихся к «Пеликану», но я тщетно искал в толпе самое желанное лицо. Неожиданно я вспомнил! Моя жена серьезно больна! Возможно, ее больше нет! Где она? Что с ней? В то время как я махал рукой толпе, в гуще которой ликование только усиливалось, ко мне вернулась волна переживаний. Я все делал на автомате. Кто-нибудь что-нибудь знает о моей жене? Или никто не рискнет открыть мне горькую правду? Будет ли триумф победы омрачен бедой? Тут я увидел, что Плейсман с кем-то говорит. Его собеседник был мне незнаком. Он приблизился и начал мне что-то объяснять. Я не понимал ни единого слова. Может быть, это англичанин, с которым я встречался ранее? Я перешел на английский, воспроизведя какую-то дежурную фразу, даже не глядя на него. Но вдруг я расслышал, что он произнес имя моей супруги.
– Моя жена! – крикнул я. – Что с ней? Скорей скажите, я хочу знать всю правду!
Плейсман наклонился ко мне:
– Смирнов, это доктор Энгелкенс.
Доктор Энгелкенс снял шляпу.
– Ваша жена чувствует себя прекрасно, – произнес он. – Она перенесла серьезную операцию, и я хотел бы проводить Вас к ней в больницу.
– Ей ничего не угрожает?
Доктор утвердительно кивнул.
– Слава богу, – выдохнул я.
Я понял, что лавры победы, доставшиеся нам такой дорогой ценой, не будут ничем омрачены. После короткой встречи с доктором Энгелкенсом я будто заново родился. Сняв фуражку, я поприветствовал людей. Мне хотелось показать им, как же я теперь счастлив. Я перевел взгляд на Плейсмана. У этого человека, отлитого из стали, стояли слезы радости в глазах.
– Смирнов, это было великолепно, – его голос перекрыл голоса остальных.
– Это было прекрасно, – смеясь, выкрикнул я.
Мы оказались на маленькой деревянной трибуне, где выслушивали похвалы представителей правительства и руководства почтовой службы. Нас поблагодарили от имени королевы. Среди присутствовавших находился и генерал Снейдерс, который искренне поздравил нас с удачным полетом. После него слово предоставили нам. У микрофона в тот вечер зажглась новая звезда. Речь Гросфельда, стоявшего на этот раз без чашки кофе в руках, произвела на собравшихся самое прекрасное впечатление.
Уже далеко за полночь я наконец-то получил возможность отправиться с доктором Энгелкенсом к жене. Осторожно, на цыпочках я шел по длинным коридорам, волнуясь, как ребенок. Когда я оказался в палате, дверь тихо затворилась позади. Марго лежала на кровати, вокруг повсюду стояли цветы. Она была бледна, но ее глаза сияли. Она протянула мне белую руку. Я почувствовал, что нахожусь с ней один на один, но не находил слов. Позже она вспоминала, что я сказал тогда: «Ты хорошо выглядишь, Марго!» Думаю, это лучший комплимент, на который я тогда был способен.
Мне не позволили оставаться в госпитале слишком долго. Доктор Энгелкенс пригласил меня к себе домой, где мы провели несколько часов в компании его друзей. Мне пришлось отвечать на множество вопросов. Только к началу следующего дня я добрался до своей кровати и проспал целых 15 часов.