[129]. Один «Зеро» по-прежнему висел у меня на хвосте. Как злобный шмель, он крутился вокруг, непрерывно поливая нас огнем.
Второй пилот, сидевший в глубине кабины, подвинулся ко мне, он выглядел совершенно измотанным. «Женщина умерла», – крикнул он. Я не ответил. Что можно было сказать? Охота на нас по-прежнему продолжалась. Бешеными лентами рвался огонь из левого мотора. Каждое мгновение могло стать последним. Если взорвутся топливные баки, в море упадут только несколько жалких осколков «Дугласа». Но в те минуты я старался гнать от себя такие мысли. Единственная задача – уцелеть!
За шестьдесят метров до белых дюн мне удалось выровнять самолет, чтобы совершить посадку без повреждений. Я проверил шасси и с удивлением обнаружил, что они в порядке. Через пару минут машина уже бежала по узкой полоске песчаного пляжа, который я заметил еще в полете. В других обстоятельствах такой посадкой можно было бы гордиться. Однако я испытывал горькое разочарование, которое заглушало боль от ран.
На последних метрах правое колесо, вероятно, пробитое пулеметной очередью, взорвалось с оглушительным звуком. Самолет, быстро раскачиваясь, устремился к морю и воткнулся носом в воду. Но когда первая же нахлынувшая волна с шипящим звуком погасила пламя, вырывавшееся из левого мотора, я невольно вспомнил, насколько удачлив был в годы Первой мировой войны.
Однако это не избавило нас от смертельной опасности. С неба вновь спикировали три самолета-убийцы, играючи разрядив по нам свои пулеметы. Кошмарная игра!
«Немедленно все на выход!» – скомандовал я. Когда я попытался подняться с кресла, острая боль в боку свалила меня с ног. До этого я был настолько сосредоточен на спасении самолета от смертельного огня, что забыл о своих ранениях. Лишь приземлившись, я впервые их почувствовал.
Град пуль вновь загрохотал по обшивке фюзеляжа. Рваные дыры на крыше, через которые виднелось небо, говорили сами за себя. Жуткий узор, вытканный смертью. Каким-то немыслимым образом мне удалось выбраться из кабины в пассажирский салон. Там кругом валялись разбросанные чемоданы, ящики и прочие предметы, за которыми пассажиры пытались укрыться от пуль. Женщина неподвижно лежала на полу, ее глаза были закрыты.
– Прыгайте в море, – закричал я, – прячьтесь под машину!
Бортмеханик Я. Блау распахнул дверь. На доли секунды его силуэт четко очертили яркие солнечные лучи в прямоугольнике дверного проема. Теперь, спустя долгие годы, перед моими глазами невероятно ясно стоит эта картина. И вновь мы услышали завывание ныряющих истребителей и оглушительный грохот стрельбы. Блау с воплем упал в море. Длинная очередь прошила его ноги, раздробив одно колено и серьезно повредив другое. Оставаясь в сознании, он сумел подняться и попытался вместе со всеми остальными, здоровыми и легкоранеными, укрыться в воде, забравшись под брюхо самолета. Некоторые из нашей группы, подхваченные волнами, выбрались на берег и изо всех сил побежали искать спасения в дюнах. В салоне остались госпожа Ван Тейн, мальчик и лейтенант-авиатор Хендрикс, получившие тяжелые ранения.
Прошла вечность, эти бесконечные десять минут стали самыми тяжелыми в моей жизни. Вновь и вновь мы слышали гудение моторов японских самолетов над нашими головами. Вновь и вновь пулеметные очереди одна за другой обрушивались на «Дуглас». Наконец, расстреляв весь боезапас, троица завершила свою увлекательную забаву. Одновременно нырнув вниз, они словно в последний раз поприветствовали своего слабого противника. Через несколько мгновений «Зеро» бесследно растаяли в небе. Нас более не пугал вой моторов и гром стрельбы. Мир вокруг нас наполнился шепотом моря и плеском волн. Кошмар отступил.
Я вышел из воды и отчетливо помню, какие мысли одолевали меня в тот момент. Я был рад, что мои раны не кровоточат и как минимум промыты соленой морской водой. Однако эта радость вскоре отступила перед чувством долга. Несмотря на ранение, я чувствовал себя ответственным за все, что происходило вокруг.
А произошла авиакатастрофа, и несколько человек погибло. У нас не было ни запаса продуктов, ни медикаментов, и мы оказались в заброшенном уголке австралийского побережья. Но эти размышления могли подождать. Первым делом нужно было решить, как помочь раненым.
К счастью, шестеро из нас остались невредимы или получили лишь легкие ранения. Но я, с японскими свинцовыми пулями в обеих руках, мало что мог сделать сам. Остальные пассажиры бережно перенесли женщину, ее сына и летчика в дюны, где из парашютов, подвешенных на ветвях деревьев, соорудили примитивную палатку. Там мы укрылись от палящего солнца.
Небольшим количеством материи, которое у нас было, мы сделали перевязки. Состояние госпожи Ван Тейн было самым тяжелым. Малышу прострелили ногу и руку. Лейтенанта-летчика Хендрикса покрывали рваные следы от пуль «дум-дум». Он, как и женщина, не приходил в сознание. Из подручных средств мы соорудили шины для ног бортмеханика Блау. Затем сделали пострадавшим инъекции морфина, найденного в аптечке первой помощи. Это немного облегчило их мучения.
Уставшие и подавленные, мы упали на раскаленный песок, не имея сил даже снять промокшую одежду. Боль в моих раненых руках и ноге продолжала усиливаться. Попытавшись улечься, я заметил, как сидящий на некотором расстоянии от меня сержант-летчик заботливо раскладывает на солнце бумаги, придавливая их кучками песка, чтобы не улетели. Присмотревшись, я обнаружил, что он пытается высушить на солнце содержимое своего портмоне – пачку промокших купюр. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне. «Что ты собрался делать с этими деньгами? – крикнул я ему. – Купить пресной воды?»
Вода! Вот в чем было наше слабое место. Нам удалось избежать смерти в воздухе. Но теперь, через час после нашего спасения, жажда стала нестерпимой. Раненые лежали с закрытыми глазами. Те из них, кто приходил в сознание, постоянно просили пить, проводя языком по пересохшим губам. Боясь, что прилив полностью отрежет нас от самолета, я распорядился как можно быстрее перенести на сушу чемоданы и неприкосновенный запас. Мое указание было немедленно выполнено.
Мы подвели баланс. На борту оказалось незначительное количество питьевой воды – всего девять литров. Мне было трудно пойти на такой шаг, но обстановка требовала введения ограничений на ее использование, в том числе для раненых. Если бы мы остались здесь на четыре дня, то на человека следовало, по нашим расчетам, расходовать не более одной мензурки в сутки. Такую мензурку, послужившую меркой, мы нашли в самолете в аптечке первой медицинской помощи. К тому же в нашем распоряжении оказалось несколько банок с мясом, овощами и фруктами в собственном соку. Они могли пригодиться для завтраков и ужинов. Об обеде речи не шло.
Разумеется, мы не собирались спокойно лежать на берегу. Желание перейти к активным действиям возвратилось достаточно быстро. Собрав военный совет, я сообщил, что не могу точно определить наше местонахождение. Когда мы маневрировали, чтобы уйти от японских преследователей, мы сбились с курса.
Неширокий пляж, послуживший нам посадочной полосой, покато уходил в море. Вдоль всего побережья в бесчисленном множестве тянулись дюны, то там, то здесь поросшие кустарником. Вдали неясно виднелось нечто похожее на поросший травой луг. Куда же нам надо двигаться, чтобы найти обитаемый мир? Вопрос, на который никто не мог ответить. Не помогла даже находившаяся на борту карта Австралии, мелкая и не имевшая подробных деталей. Но даже если бы мы располагали более подробным топографическим планом, понять, где мы находимся, без разведки дальних окрестностей было невозможно.
Несколько пассажиров, сохранивших подвижность, пройдя примерно километр от места посадки, обнаружили высокие заросли. Этот небольшой лесок мог стать для нас убежищем от яркого солнца и спасти от повторной воздушной атаки. Я решил перенести туда штаб-квартиру. Жара на берегу стала уже нестерпимой. Каждый, кто отважился выбраться из-под защитного тента, ощущал на себе обжигающий зной. Посчитав, что перемещать тяжелораненых неразумно, мы оставили их в палатке под присмотром нескольких здоровых мужчин, а остальные отправились на новое место. Каждый член группы получил определенную долю воды и продуктов. Мальчика мы взяли с собой.
Перед тем как уйти, я обратил внимание на сверкающий фюзеляж своего самолета, который еще выступал из волн. Внезапно я вспомнил о пакете, о котором мне говорил посетитель: «Содержимое имеет большую ценность». Я попросил служащего KLM Ван Ромондта достать этот пакет из кабины. Ван Ромондт, один из самых крепких мужчин, немедленно вернулся к «Дугласу», который уже начал уходить под воду из-за быстрого прилива.
Как позже рассказывал Ван Ромондт, попасть на борт было непросто. Высокие волны угрожали размазать его по борту, но ему все же удалось забраться в кабину. После недолгих поисков он нашел запечатанный сургучом пакет и мою сумку с документами. В дверном проеме, когда он уже собирался осторожно спуститься в воду, его ударила мощная волна, он потерял равновесие и выронил все, что держал в руках. С огромным трудом Ван Ромондту удалось справиться с бушующей водной стихией и добраться до земли. Он вернулся без пакета, но я был рад, что он выжил, и даже не думал о пропавшем свертке. В условиях, в которых мы оказались, человеческие представления о ценностях меняются. Я считаю, что человеческая жизнь значит гораздо больше, чем потерянный пакет. «Мы поищем его позже», – сказал я и сосредоточился на выработке реального плана нашего спасения.
Самолет Douglas DC-3, сбитый японскими истребителями 3 марта 1942 г. Побережье залива Карнот, Австралия
Навес из парашюта для защиты от солнца, сделанный выжившими в авиакатастрофе самолета Douglas DC-3 людьми. Побережье залива Карнот, Австралия. Март 1942 г.
Раненые нуждались в постоянной заботе. Лейтенант и мой механик, страдающие от лихорадки, постоянно просили пить. Женщина по-прежнему не приходила в сознание. А остальные? Их тела пока еще сохраняли силу и энергию, но как долго это продлится? Без еды и особенно без воды наше положение оставалось опасным, а угроза смерти – реальной. Через несколько часов умер летчик-лейтенант Д. Хендрикс. Мы похоронили его на берегу неподалеку от самолета.