– Уверен, что принесу своей Родине больше пользы в воздухе, чем на земле.
Козаков поднялся. Теперь я увидел, что он был худощав и невысок ростом.
– Ты знаешь, что зачислен в лучший авиаотряд России? У нас служат только настоящие пилоты. Ты кажешься мне слишком молодым, но я надеюсь, что ты будешь очень стараться. – Он протянул мне руку и вернул документы:
– Желаю вам удачи!
Его рукопожатие показало мне, что у него не только железные нервы, но и стальные мышцы. Я отдал честь и покинул помещение с твердым намерением скорее погибнуть, чем запятнать честь нашего отряда.
На следующий день я приступил к активным действиям. Осмотрев машины на летном поле, я обнаружил свой первый боевой самолет – моноплан «Моран-Парасоль». Я никогда раньше не управлял такой моделью, но во время первого короткого пробного полета она мне сразу же понравилась. Затем мне вручили погоны со знаками орлов – эмблемой авиации, а также присвоили звание старшего унтер-офицера[6].
Я был бесконечно горд своим новым званием, ведь мне тогда не было еще и двадцати! Однако мой юный возраст был и моим недостатком. Иногда другим трудно понять, что кто-то, несмотря на свой возраст, вполне способен качественно выполнять свою работу. Кроме того, чужой успех легко вызывает зависть. Никто не захотел летать со мной, поэтому мне пришлось взять в напарники своего механика, который тоже имел чин унтер-офицера.
В первые годы войны способы ведения воздушного боя были довольно примитивными, и нам постоянно приходилось разрабатывать и испытывать новые схемы атак, которые могли бы принести успех в столкновении с противником. Когда я приступил к активным действиям, только на нескольких моделях самолетов устанавливали пулеметы, но в нашем авиаотряде таких машин не было.
Козаков нашел уникальный способ борьбы с противником, который был одинаково опасен как для атакуемого, так и для нападающего. Только благодаря высочайшему летному искусству нашему командиру удавалось избегать верной гибели, которая постоянно находилась в миллиметре от него. Идея заключалась в том, что на самолете закреплялся и свешивался на тонком стальном тросе очень легкий якорь-кошка. Летчик поднимался над вражеской машиной, опускал «кошку» и цеплял ее за хвост или крыло чужого самолета. Опасность этого маневра была очевидна. Только очень опытный пилот мог подойти так близко к вражескому аппарату, рискуя столкнуться с ним или получить пулю. Кроме того, при попадании в струю воздуха якорь начинало тащить в горизонтальной плоскости, и он болтался позади собственного самолета вместо того, чтобы занять необходимую вертикальную позицию. Фактически это был прекрасный способ отправиться в мир иной, особенно если враг имел на борту пулемет.
Однажды утром, когда я сидел за наблюдательской палаткой у летного поля, Козаков, наш командир, взлетел, чтобы перехватить вражеский самолет. Над нами внезапно развернулась удивительная и напряженная воздушная дуэль. Этот незабываемый урок стал настоящим откровением для всех, кто наблюдал за этим сражением с земли.
Козаков управлял двухместным самолетом, пытаясь подняться над вражеским аппаратом. Это оказалось не под силу, и ему пришлось использовать свой револьвер, который считался совершенно непригодным для воздушного боя. В какой-то момент наш командир действительно оказался сверху и так близко к врагу, что казалось, столкновения не избежать.
В безоблачном голубом небе мы отчетливо видели, как вниз упал якорь, словно шелковая лента. В это время обе машины устремились вперед. Якорь зацепился за правое крыло вражеского самолета, и трос натянулся во всю длину. Хвост противника задрался вверх, и на мгновение показалось, что самолет завис в воздухе. Однако вскоре он вернулся в горизонтальное положение, и, к моему ужасу, конец его крыла зацепился за хвост самолета Козакова.
Так они летели несколько минут, пока немец не потерял управление и камнем не полетел вниз, увлекая за собой нашего командира. Только чудо могло спасти обе машины от катастрофы. Козаков не мог ничего сделать, потому что его самолет был привязан якорем к противнику, а хвост его аппарата зацепился с крылом вражеского. Под грохот моторов они оба падали вниз. До земли оставалось меньше 200 футов, когда произошло чудо – самолеты расцепились, хотя и оставались неуправляемыми. Ловким движением Козаков вывел свою машину из смертельного виража. Однако он не мог больше сесть нормально, хотя приземлился так аккуратно, что только зацепил пропеллером о гравий. Его воздушный противник, столь же искусный летчик, пытался выправить машину и улететь, но было слишком поздно. Его самолет воткнулся носом в землю, а авиатор попал в плен.
После этой неудачной схватки способ с якорем был дискредитирован. Козаков взял другую машину, одноместный быстроходный самолет, и установил на нем пулемет над верхним крылом. Это позволяло вести стрельбу вне поля действия вращающегося пропеллера. Тогда никто еще не стрелял через винт, как это стали делать уже через несколько лет. Если хочешь вернуться с добычей, приходится придумывать самые удивительные уловки и изобретения.
В конце концов мне тоже дали машину с пулеметом. Оружие смонтировали над крылом, а гашетку вывели к рулю управления. Все бы хорошо, если бы не необходимость перезаряжать этот пулемет. Это оказалось не только сложно, но и опасно, особенно если враг находился поблизости. Я потерял немало друзей по этой причине. Поразить движущуюся цель, стреляя поверх или снизу вращающегося винта, совсем непросто. При стрельбе же через винт при попадании в поле движения лопастей можно вывести их из строя, и тогда придется совершать вынужденную посадку, или же пуля срикошетит и убьет самого стрелка.
Помимо пулемета, мы имели при себе пистолет Маузера. До сих пор не понимаю зачем. Мне он ни разу не пригодился, хотя однажды из-за этого оружия меня понизили в чине. Дело было так. После разведывательного полета я оставил свой самолет у ангара и отправился в офицерское собрание выпить чашку кофе. Пистолет лежал на сиденье в кабине. Когда я возвратился через полчаса, оружие исчезло. Вероятно, его присвоил кто-нибудь из солдат. Об этом происшествии следовало доложить начальнику. К моему огромному удивлению, командир пришел в ярость и приказал немедленно построить весь отряд и команду нижних чинов. Каждого опросили, не знает ли он что-нибудь об этом оружии. Никто не мог пролить свет на пропажу, история принимала мистический оттенок. Маузер бесследно исчез. Меня не только жестоко выругали, но и разжаловали до младшего унтер-офицера. К счастью, в военное время подобные инциденты быстро забывались.
Через несколько дней после этого события я принял участие в своей первой воздушной дуэли[7]. Мы сидели в офицерском собрании, ожидая сообщений из штаба корпуса о возможном появлении противника. Неожиданно в палатке наблюдателей зазвонил телефон. Нам сообщили, что вражеские самолеты приближаются к нашим позициям.
Некоторые пилоты сразу же были отправлены на задание, и я стал умолять, чтобы меня тоже взяли. Ко мне подбежал капитан спортивного вида и сказал: «Пошли! Намылим-ка им шею!» Мы побежали к самолету и через несколько секунд уже были в воздухе, направляясь к передовой.
Как же я хотел, чтобы моя тихоходная машина летела быстрее! Мне казалось, что даже на полном газу она движется слишком медленно. Когда мы наконец увидели вражеские самолеты, они находились на высоте 2000 метров в семи-восьми километрах к востоку от нас и казались крошечными точками в безоблачно-синем небе. Я повернул навстречу врагу.
Их осталось только трое. Двое, петляя по-заячьи, скрылись в западном направлении. Третий пытался удержаться над нами. Мы стремительно поднялись вверх. Выровняв машину, я обнаружил врага прямо под нами. Маневр удался! Я пытался расслышать указания моего наблюдателя сквозь рокот мотора: «Прямо! Еще пару сотен метров!» Несколько секунд мы держались на прямом курсе, затем я почувствовал удар в правое плечо – знак, что мне нужно повернуть в этом направлении. Ложась на одно крыло, наш самолет совершил поворот направо.
Едва я успел заметить пилота, на которого мы охотились, как поверх грохота моторов застучал пулемет. Позади меня раздался победный возглас: «Попал!» Я покрутил головой над краем кабины и заметил шлейф дыма, в конце которого потерявшая управление вражеская машина беспомощно крутилась вокруг своей оси. На мгновение ей удалось выправиться, но потом она вновь нырнула вниз и с ужасающим звуком, в дыму и пламени, разлетелась на земле на куски.
Мы снизились насколько возможно, намереваясь сесть возле разбитого немецкого аппарата, но вовремя заметили, что он угодил прямиком в болото, куда приземлиться невозможно. Мы решили возвращаться на аэродром, чтобы доложить о результатах схватки. Это был мой первый бой. Мы оба невероятно гордились нашей победой!
Козаков находился в командировке. Нам пришлось докладывать заместителю командира.
Он удивился: «В болото? Странно. Другой пилот уже сообщил мне, что сбил вражеский самолет в болото. Вероятно, вы ошиблись. Надо взять машину и поехать посмотреть на месте».
Мы отправились на край трясины и обнаружили, что в паре километров друг от друга лежат дымящиеся остатки двух вражеских машин, сбитых практически одновременно. Мы немного побродили вокруг в надежде помочь сбитым летчикам, но от этих несчастных ничего не осталось.
Победители и побежденные! Мы испытывали смешанные чувства. Победить означало выжить, а мы очень хотели жить. Нам приходилось сражаться за нашу жизнь. Печально, ведь при этом кто-то другой должен был погибнуть.
Когда мы вернулись на аэродром, нас ждала поздравительная телеграмма от Козакова. Она стала для меня дорогим воспоминанием. В телеграмме он сообщал о своем скором возвращении, и я отправился встречать его на машине. Во второй раз я почувствовал его крепкое рукопожатие:
– Поздравляю, Смирнов. Отряд гордится тобой.