Я сидела за утренним чаем в то время, как тётя Нелли, нарядная и красивая, по своему обыкновению, в своём розовом капоте, читала эту выдержку из сегодняшней газеты Матильде Францевне, разливавшей чай.
Трах! Дзинь! Дзинь! Дзинь! И чашка с горячим чаем выскользнула из моих дрожащих рук и со звоном упала на пол.
Поезд № 2, рыбинский поезд, на котором приехала я и на котором служил мой взрослый друг Никифор Матвеевич! О, какой ужас! Какой ужас!..
Я вскочила не помня себя, вся залитая горячим чаем, с обваренными руками, и, трясясь, говорила, вне себя от ужаса:
– Тётя Нелли! Это он! Он погиб, непременно погиб!
– Кто он? Что с тобою? И как ты смела разбить чашку… Ужасная разиня! – рассердилась на меня тётя. – Кто погиб? Говори же толком.
– Нюрин папа погиб… Это его поезд сошёл с рельсов… Никифор Матвеевич… Ах, пустите меня к ним, пустите, ради Бога!
И сама не помня себя и не понимая, что делается со мною, я бросилась к двери со всех ног.
Сильная рука удержала меня за плечо.
– Но ты с ума сошла, глупая девчонка! – услышала я за собою резкий голос тёти и, обернувшись, увидела перед собой её сердитое лицо. – Куда ты бежишь? Что тебе надо?
– Ах, пустите меня к ним! Пустите, ради Бога, – рыдала я, отбиваясь от державших меня рук. – Ради Бога, пустите к ним!.. Он ранен, убит!.. Я хочу быть около Нюрочки… Я хочу помочь ей ухаживать за её больным папой. Он был так добр ко мне, когда я ехала сюда после смерти мамы! Пустите меня теперь к нему… к Нюре… Прошу вас! Умоляю!
– Перестань дурачиться! – прикрикнула на меня тётя Нелли. – Сейчас же приведи себя в порядок, перемени фартук – этот весь залит чаем – и ступай в гимназию!
Я схватилась за голову… В первый раз в жизни я почувствовала прилив страшной злобы. Я ожесточилась разом, как затравленный зверёк. Мне казалось таким жестоким не пустить меня к ним. Всё моё сердце обливалось кровью при одной мысли о том, что у моих друзей горе и что я не могу быть с ними!
– Ну хорошо же! – прошептала я, до боли стискивая руки, так что пальцы мои захрустели. – Вы не хотите отпустить меня – и не надо!
И, закрыв лицо руками, я выбежала из столовой.
Пока Дуняша переодевала меня, мысли мои так и работали в голове, так и кружились.
Что делать? Как поступить? Как повидать Нюру и моего бедного взрослого друга, её отца? Если написать ей – письмо идёт долго, и Бог знает когда я получу ответ. Через сутки только! А что может случиться за целые сутки!.. Боже мой, Боже мой!..
Дождаться, когда дядя вернётся со службы, и упросить его свести меня к моим друзьям! Но ведь дядя иногда прямо со службы отправляется в клуб обедать и Бог знает как поздно возвращается в таких случаях домой, заигрываясь в свои любимые шахматы до первого часа.
Нет, и это не идёт. Надо другое…
И вдруг… неожиданная мысль разом как бы осветила мою голову.
Я убегу! Да-да! Я убегу сегодня из гимназии. Но для этого придётся сделать какую-нибудь шалость или выкинуть какую-нибудь проделку, за которую бы меня наказали, оставив в гимназии на неурочное время. А когда все разойдутся, я отбуду срок наказания и, вместо того чтобы идти домой, отправлюсь к Нюре. Наверно, Бавария не придёт за мною, а если придёт, то не найдёт меня уже больше. Я буду – тю-тю! – уже в дороге…
И вдруг вся моя выдумка показалась мне такой простой и легковыполнимой, что я просияла.
Всю дорогу от дома до гимназии я всё соображала, как и чем бы лучше заслужить наказание. Первый урок был французский, но француженку, весёлую, добрую и ласковую девушку, мы никогда не решились бы огорчить. Второй урок – Яковлев. Но что бы я ни сделала на этом уроке, добрый Василий Васильевич всё спустит мне с рук, так как в памяти его надолго остался мой благородный, по его мнению, поступок, когда я, единственная из всего класса, блестяще ответила «Демьянову уху», в то время как другие… Но не стоит, однако, вспоминать старое… Третий урок – батюшки. Батюшка считался у нас самым взыскательным изо всех учителей, и каждый промах на его уроке наказывался особенно строго… Конечно, грешно будет с моей стороны перевирать священную историю, но что же делать, если иначе мне не заслужить наказания и не попасть к моим друзьям!
Я так глубоко задумалась над решением этого вопроса, что не заметила, как мы подошли к знакомым дверям.
– Ну, будьте умными хоть сегодня! – проговорила Матильда Францевна. Она ежедневно говорила одну и ту же фразу, когда при помощи гимназического сторожа Иваныча мы с Жюли снимали бурнусы и калоши.
Потом Бавария и её клетчатая накидка и клетчатый бант на шляпе исчезли за дверью, а мы с Жюли, крепко обнявшись (мы никогда не ходили теперь иначе), побежали в класс.
– Что ты такая бледная, Леночка? – заботливо осведомилась у меня Жюли.
– Бледная? Разве? – принимая самый беспечный вид, произнесла я.
– Ну да, я понимаю тебя, – продолжала моя двоюродная сестрица, – тебе жаль бедного Никифора Матвеевича и Нюру, да?
– Да, – отвечала я машинально, думая совершенно о другом.
Урок французского языка и класс Василия Васильевича я просидела как на иголках.
«Господи! Что-то будет? Что-то будет?» – мысленно твердила я.
Но вот наступил урок Закона Божия. Батюшка вошёл в класс ровно через две минуты после звонка. Дежурная Соболева вышла на середину класса и прочла молитву перед ученьем. И вдруг, не успела Нина Соболева произнести последние слова молитвы: «…возросли мы Тебе, Создателю нашему, на славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу», – как дверь класса широко распахнулась и к нам вошла Анна Владимировна – начальница гимназии.
– Здравствуйте, дети, – произнесла она, ласково кивая нам своею седой как лунь головою и широко улыбаясь молодым лицом. – Я пришла узнать, насколько вы подвинулись в Законе Божием… Пожалуйста, батюшка, не обращайте на меня внимания и продолжайте урок, – почтительно обратилась она к священнику.
– Мы вам, Анна Владимировна, сейчас хорошим ответом похвастаем, – улыбаясь, ответил отец Василий. – Иконина-вторая, – назвал он меня, – отвечайте, что вам задано на сегодня.
Я поднялась со своего места. Ноги у меня двигались с трудом, точно свинцом налитые, а в голове так шумело, что в первую минуту я даже не могла понять, чего от меня требовали.
– Что вам задано на сегодня? – снова повторил свой вопрос священник.
Я отлично знала, что задано, и выучила отлично историю прекрасного Иосифа, которого злые братья продали в Египет в неволю, но язык не слушался меня. Я думала в эту минуту:
«Что делать? Огорчить ли дурным ответом добрую Анну Владимировну и заслужить наказание?.. Наказание я заслужу – я знаю наверно. (У нас всегда наказывали за незнание урока Закона Божия, оставляли девочек на два-три лишние часа по окончании урока в гимназии.) Это мне даст возможность попасть к Нюре и её папе, который, может быть, умирает в эту минуту… Или же лучше заслужить похвалу начальницы, доказать, что я “пай-девочка”, “умница-разумница”, но зато не повидаться с моими друзьями в такое тяжёлое для них время! Нет! Нет! Никогда! Ни за что!»
Я разом решила, что мне надо было делать.
– Что вам задано на сегодня? – значительно уже строже произносит свой вопрос в третий раз батюшка.
Я смотрю на него глупыми, ничего не выражающими глазами и молчу. Упорно молчу, точно воды в рот набрала.
– История Иосифа! История Иосифа! – шепчет мне отчаянным шёпотом Жюли с первой скамейки.
– История Иосифа! – повторяю я ужасно глупо, как попугай.
– Ну и расскажите мне, кто был Иосиф, – как бы не замечая моего странного ответа, говорит батюшка и глубже усаживается в кресле, приготовляясь к хорошему ответу.
Я молчу…
Ах, как это ужасно – стоять и молчать в то время, как языку так и хочется рассказать всё то, что он знает, от слова до слова! Но я молчу… Молчу как истукан, как немая.
– Кто был Иосиф? – совсем уже строго спрашивает теперь батюшка.
Капельки пота выступают у меня на лбу. Щёки делаются сначала белыми, как бумага, потом красными, как кумач.
– Иосиф… Иосиф… – лепечу я, захлёбываясь, и делаю круглые глаза. – Иосиф был царь…
– Царь? – удивляется батюшка. – Вот так удружила! А не сын ли царя? – прищурив на меня глаза, что означало у него высшую степень недовольства, спрашивает он снова.
– Ну, сын царя! – отвечаю я бесшабашно.
Японка даже на стуле привскочила. Надо сказать, что история с красной книжечкой давно объяснилась; Жюли откровенно призналась, что книжку унесла и сожгла она, и Зоя Ильинична снова засчитала меня прежней хорошей ученицей. Поэтому она очень удивилась, что хорошая ученица, знавшая всегда отлично уроки, отвечает, да ещё таким тоном, какую-то чепуху.
И батюшка удивлён, и начальница. Она даже в лице изменилась, покраснела немного и смотрит на меня такими грустными-грустными глазами.
– Ну-с, что же сделал этот царь, или сын царя, по-вашему, Иосиф? – снова спрашивает батюшка и прищуривается сильнее.
– Он продал братьев в неволю, – отвечаю я храбро, даже не сморгнув.
Кто-то фыркает за моею спиною. Кто-то закашливается, стараясь удержать бешеный прилив хохота.
Но батюшка остаётся спокойным, и если он сердится, то этого совсем не заметно на взгляд.
– Как продал? – снова задаёт он вопрос. – Всех двенадцать продал разом?
– Всех двенадцать разом! – вру я без запинки.
Японке положительно делается дурно в эту минуту.
– Иконина, опомнитесь! – кричит она не своим голосом и, налив себе воды из графина, выпивает весь стакан залпом.
Класс не может сдерживаться больше. Девочки захлёбываются от хохота, не будучи в силах удержаться.
И вот весь этот шум покрывает тихий, но внушительный голос Анны Владимировны:
– Иконина, стыдись! Я считала тебя хорошей, прилежной девочкой, а между тем оказывается, ты ничего не знаешь!.. Это возмутительно!.. Ты будешь наказана. Оставьте её на три часа по окончании уроков, – обратившись к Японке, говорит начальница.