Вдруг до ушей моих донёсся громкий, жалобный вой.
Я вздрогнула от ужаса и закрыла лицо руками. Что это? Неужели ещё новая опасность грозит мне сейчас? Неужели я пришла сюда, чтобы быть заживо съеденной волками? Положим, лес ещё далеко, но разве ужасные звери не могут прийти сюда оттуда, почуя добычу поблизости!.. О!..
Теперь я дрожала не от холода только… Страх, ужас, отчаяние – всё это разом наполняло моё маленькое сердечко.
В страхе повернулась я лицом к лесу, и тут же жалобный крик вырвался из моей груди. Я увидела две яркие светящиеся точки, которые приближались со странной быстротой по снежному полю прямо ко мне. Точки ярко-ярко горели во тьме. Я не сомневалась теперь, что это были глаза волка. Он, казалось, со всех ног нёсся по дороге.
Я снова вскочила на ноги, пробуя бежать, и снова бессильно опустилась в сугроб.
И странное дело: несмотря на приближающиеся ко мне с каждой секундой глаза волка, несмотря на ужасный вой, который гулко разливался по всей поляне, я уже не чувствовала того страха, который охватил меня за минуту до того. Снова непонятная сонливость наполнила всё моё существо. Сон подкрался ко мне неслышным шагом, осторожно опустил мою голову на мягкую постель из снежного сугроба, насильно закрыл мне глаза отяжелевшими веками – и в тот же миг приятная теплота разлилась по всему моему телу. Точно кто-то заботливо опустил меня в тёплую-тёплую ванну, от которой боль в ногах и руках разом исчезла, прошла. Я не боялась теперь ни волков, ни их горящих глаз, ни громкого воя…
– Только бы уснуть… Только бы уснуть! – произнесла я чуть слышно. – Больше мне ничего не надо!
– Неужели не надо? – послышался надо мной весёлый звонкий смех.
Я открыла глаза, испуганная, удивлённая.
– Кто здесь? Кто смеётся?
– Разве ты не видишь? Вот смешная девчурка! Гляди!
Я быстро обернулась.
– Ах!
Передо мною девочка… Прелестная белокурая девочка… Она смеётся так, точно серебряные колокольчики дрожат в воздухе. И какая она вся хорошенькая! Чудо! Нежненькая, беленькая, как сахар, а за спиною у неё прозрачные крылышки, которые так и блестят-переливаются в лучах месяца.
– Кто ты? – спрашиваю я девочку, которая ужасно нравится мне.
– Разве ты меня не знаешь? – смеётся она. И снова серебряные колокольчики поют-заливаются в воздухе. – Я царевна Снежинка, – говорит девочка. – Я летаю в воздухе, поднимаюсь на облака и спускаюсь на землю. Хочешь, будем летать вместе со мною?
– Хочу! Хочу! Ах, как это должно быть весело! Полетим, Снежинка! Скорей! Скорей! – радостно кричу я и протягиваю ей руки.
Колокольчики снова звенят. Девочка смеётся.
– Летим! Летим! – говорит она и, схватив меня за руку, поднимается на воздух.
Я – за нею.
Ах, как хорошо лететь так высоко-высоко над землёю, над белым снежным полем, над чёрным лесом.
– В город! В город! Летим в город, Снежинка! – прошу я.
– В город, в город! – смеётся девочка своим колокольчиком-голоском, и мы летим туда, где сияют бесчисленные огоньки, где стоят высокие дома и ярко освещённые магазины.
– Что ты хочешь видеть? – спрашивает Снежинка, повернув ко мне своё прелестное личико.
– Нюрочку и её папу! – вырывается у меня взволнованный крик.
– Отлично, – говорит мне моя спутница, – ты увидишь их сейчас!
– Разве он здоров, Нюрин папа? – спрашиваю я Снежинку и в страхе ожидаю ответа.
– Сама увидишь! Сейчас увидишь! – звенят колокольчики, и мы поворачиваем в сторону от шумных светлых улиц и летим к тёмной окраине большого города.
Вот и кладбище… Вот и церковь, и маленький домик в стороне от неё на краю дороги. Там светло, огонь. Видно, никто не спит.
– Смотри в окно! – звенит Снежинка, и в одну минуту мы спускаемся с нашей высоты к маленькому оконцу.
Я вижу всю семью моего друга и его самого, здорового, невредимого, сидящего в кругу своей семьи. Он рассказывает что-то жене и детям, а те улыбаются, а у самого слёзы стоят в глазах. Слёзы умиленья и счастья.
– Ну, что же, узнала ты, что хотела? – спрашивает царевна Снежинка.
– Всё! Всё узнала! – говорю я радостно. – Теперь летим в другое место, в дом моих родных! Я хочу видеть, что они там делают после моего отъезда.
– Хорошо! Изволь! – звенит моя спутница. – Сегодня я в твоём распоряжении. Проси чего хочешь!
И мы снова поднимаемся с нею на воздух и летим с быстротою стрелы.
Передо мною высокое четырёхэтажное здание с массою ярко освещённых окон. Я сразу узнаю его. В нём живёт дядя Мишель и его семья.
Быстро подлетаем мы с царевной Снежинкой к окну столовой, и я заглядываю туда.
Вся семья сидит за вечерним чаем. Но никто не притрагивается к нему. Стенные часы бьют десять.
Входит Фёдор, быстро и неслышно, как всегда.
– Что барышня? Ещё не возвращалась? – спрашивает дядя.
– Никак нет, – отвечает лакей.
Дядя бледнеет и хватается за голову. На его лице такое страдание, что жутко делается смотреть на него.
– Успокойся, Мишель, – говорит тётя Нелли, – я заявила в полицию, и Лена найдётся!
– Ах, что ты говоришь, – в тоске восклицает дядя, – пока полиция отыщет её, она может замёрзнуть в какой-нибудь трущобе! Бедная девочка! Бедная малютка! Какой ответ я дам твоей покойной матери! – И дядя тихо, беззвучно рыдает, охватив руками голову.
– А всё из-за Баварии! Всё из-за неё! – слышится чей-то злобный шёпот на конце стола.
– Что такое? Кто смеет? – так и подпрыгивает на своём стуле Матильда Францевна, сидевшая тут же. – Как вы смели сказать?
И, вскочив со своего места, она подбегает к Жюли, поместившейся подле Толи на противоположном конце стола.
– Конечно, из-за вас! Из-за вас всё это случилось, – смело говорит девочка, и большие чёрные глаза её зло сверкают из-под тёмных бровей. – Не обращались бы так худо с Леной, не обижали бы её поминутно – не случилось бы ничего такого!
– Молчать! – возвышает голос Бавария.
– Правда! Правда, Жюли! – пищит за сестрою мой милый Пятница, и слёзы ручьём текут из его глаз. – Килька ревельская! Лягушка! Злючка! Крыса! Клетчатая вешалка! Ненавижу вас за Лену, ненавижу! Бррр!
И он плачет на весь дом, громко всхлипывая и утирая глаза кулаками.
Я не могу больше выносить этого зрелища и шепчу моей спутнице:
– Летим скорее! Летим отсюда!
– Охотно! Но куда? Я жду твоего указания, – слышится её колокольчик-голосок.
Я задумываюсь на минуту. Потом быстрая мысль вихрем проносится в моей голове.
– Я хочу видеть маму! Покажи мне мою маму, царевна Снежинка! Ты говоришь, что всё можешь, лети со мной к ней.
На этот раз колокольчики не звенели и воздушная девочка не рассмеялась своим звонким смехом. Лицо у неё стало серьёзное, даже печальное, и она сильнее сжала мою руку своею.
Мы медленно стали подниматься вверх.
Но чем выше летели мы, тем взмах крыльев Снежинки становился всё медленнее и слабее… И личико у неё побледнело, и губки раскрылись. Видно было, что она дышала с трудом.
Ещё один взмах, одно усилие – и внезапно моя спутница заколебалась в воздухе.
– Что с тобою? Ты устала, Снежинка?! – вскричала я.
– Нет! Нет! – услышала я слабый голосок у самого моего уха. – Но ты просишь невозможного. Такой услуги я тебе оказать не могу. Я слишком понадеялась на свои силы и этим погубила и тебя и себя. Мы падаем… смотри!
В ту же минуту я почувствовала, как моя спутница выпустила мои пальцы из своей руки, потом всё закружилось, завертелось и заплясало перед моими глазами…
Ужас охватил меня всю…
– Снежинка, где ты? Где ты, Снежинка? Не оставляй меня одну! Мне страшно, мне страшно! – вскричала я диким голосом и, несколько раз перевернувшись в воздухе, быстро-быстро полетела со своей заоблачной высоты прямо на землю…
Глава XXIII. Сон переходит в действительность
– Снежинка! Где ты? Где ты?! – кричу я ещё раз и с усилием открываю глаза…
Где я? Кто это?
Передо мною Снежинка. На ней белое платье, но лучезарных крыльев я не вижу у неё за спиной. И звонкого смеха её не слышно больше.
Она заботливо склоняется надо мною. Я не вижу хорошо её лица, потому что лампа заслонила его зелёным абажуром и стоит Снежинка спиной к свету. Но я рада, что она снова подле меня. Мне хочется утешить её, успокоить. Мне самой так хорошо и тепло в широкой, мягкой постели под стёганым шёлковым одеялом, на мягкой подушке, от которой так чудесно пахнет.
Я хочу, чтобы и Снежинке было так же хорошо, и я протягиваю к ней руки и прошу слабым голосом:
– Пожалуйста, Снежинка, ляг со мною… Ведь ты тоже устала. Отдохни.
Она послушно кладёт голову на подушку рядом. Свет лампы падает на её лицо – и…
– Анна! – вскрикиваю я не своим голосом. – Вы! Здесь! Со мной!
– Тише, тише, Леночка! – шепчет подле меня хорошо знакомый, дорогой голосок. – Ради Бога, тише! Доктор прописал тебе покой и сон, а то он запретит мне ухаживать за тобою и прогонит отсюда!
– Прогонит отсюда? О!
И я с силой обвиваю руками тоненькую шейку моего друга и не отпускаю её. Мне кажется, что сон ещё продолжается… что как только я отпущу от себя Анну, то снова окажусь в снежном поле, снова завоет вьюга и закрутит метелица и снова увижу я перед собою две горящие точки – глаза волка.
И, вспомнив о нём, я дико кричу на всю комнату:
– Спасите меня! Спасите! Спасите!
На крик мой в дверях появляется высокий, очень красивый седой господин с добрым печальным лицом и говорит тихо:
– Твоя больная беспокоится, Анна! Не позвать ли снова доктора?
– О папочка, позволь мне рассказать ей, как она попала сюда! Иначе она всё будет думать об этом и не уснёт, пожалуй, всю ночь, – взмолилась молоденькая графиня, вырвавшись из моих объятий и бросаясь к высокому старику.
Тот чуть заметно кивнул головою.
Тогда Анна бросилась ко мне, обхватила мою голову обеими руками и быстро-быстро заговорила, наклоняясь ко мне:
– Вот видишь, Леночка, когда ты ушла из гимназии, то благодаря метели сбилась с дороги и попала на самую окраину города, где ничего нет, кроме пустырей и огородов да голодных бродячих собак. Ты сбилась с дороги, села в сугроб и наверное бы замёрзла, если бы Богу не угодно было спасти тебя. Смотри, как милосерден Он, Леночка! И пути Его неисповедимы! Случайно в эту самую ночь папа со своим старым приятелем князем Бецким и ещё другими охотниками возвращались с охоты на зайцев, на которых они каждую неделю охотятся за городом. И вдруг, когда их тройка подъехала к тому месту, где была ты, папа услышал твой стон. Он остановился, все вылезли из саней. Папина соб