17/X-41
По всей вероятности, Москва будет осаждена, если судить по тону сегодняшних газет, которые говорят о москвичах, намеренных защищать свой город во что бы то ни стало (между нами, москвичи либо уехали, либо хотят уехать и ничего вовсе не хотят защищать). Таким образом, Москва подвергнется жестоким бомбардировкам со стороны авиации и дальнобойной артиллерии. Но кто же будет защищать Москву? Рабочие? Но ведь, чорт возьми, их слишком мало. Ни я и никто другой ничего не понимает. Последнее сообщение Совинформбюро: «В течение 16 октября шли бои по всему фронту» и «особенно ожесточенные ― на Западном направлении фронта. В ходе боев на Западном направлении обе стороны несут тяжелые потери». Может ли так быть, что положение на Западном направлении улучшилось? Во всяком случае, на Западный фронт посылают батальоны всевобуча. Я весьма опасаюсь, что в случае всеобщей обороны города меня мобилизуют на эту чортову военную подготовку. Я, во всяком случае, серьезно намерен не давать себя захомутать ― но как? Если осада продлится долго, не защищать Москву в случае мобилизации было бы опасно; если осада продлится несколько дней, я попытаю счастья; просто я хочу избежать физического уничтожения. Я тороплюсь писать, так как ожидаю сегодня общей мобилизации всех мужчин, способных носить оружие, чтобы защищать город. Я почти уже потерял надежду, что за Москву биться не будут, а это предотвратило бы большие несчастья для города. Вероятно, как я и надеюсь, главное будет происходить вне города ― потому что если немцы до Москвы доберутся и смогут войти в город, все для красных будет кончено. Было бы сущим идиотизмом биться за город, который все равно будет взят. Сегодня постараюсь найти хороший ресторан, чтобы поесть, если какая-нибудь жратва еще осталась. Очень боюсь за Москву. Ведь «наши» способны наделать глупостей престижа ради. Прочел идиотскую книгу Жида «Болота». Зачем писать такие книги, которые никому ничего не дают?
Вечером того же дня
Воздушная тревога в 6 ч. 45. Я не стал спускаться в бомбоубежище, предпочел писать и читать. Пью чай. Сегодня речь Щербакова (секретаря ЦК партии и горкома), который объявил, что будем защищать город, и обличал носителей паники и шпионов. Положение на фронте, может, улучшилось? Весь город стоит в очередях у магазинов и ожидает худшего ― бомбежек с воздуха и артиллерийских обстрелов. Полная неуверенность: еще недавно говорили о катастрофе на фронте, и Муля с женой уехал, теперь говорят о том, чтобы защищать город… Я ничему этому не верю и жду, чем все кончится. Завтра постараюсь достать продуктовые карточки через домком. Вопрос еды меня очень беспокоит: с одной стороны, питаться в ресторанах и кафе стоит очень дорого; с другой стороны, говорят, что немцы упраздняют советские деньги, когда они вступают в город. Тогда как быть? С одной стороны, я хочу истратить мои деньги наилучшим образом, если они должны скоро потерять свою цену. С другой стороны ― кто знает? Может быть, они сохранят всю свою «прелесть», а в таком темпе они быстро кончатся. Перспектива стоять в очереди за продуктами мне не улыбается, вот уж нет. По крайней мере, я доволен, что не умер, что сижу в тепле и читаю французские книги. Но все это мне кажется очень быстротечным. Надо сказать, что 6 ч. 45 ― рановато для воздушного нападения. Странные дела! Но я думаю, что это только начало…Что меня ждет? Загадка. Видел Нину Гордон (Прокофьеву). Студия, где она работает, бессовестно удрала, даже не заплатив зарплату сотрудникам. Отбой воздушной тревоги. Спасительный голос диктора: «Угроза воздушного нападения миновала…» В какие странные времена мы живем. Как я мечтаю о мире, и как мы его недооценивали, этот мир, когда он был. Тревога продолжалась полчаса ― двадцать пять минут. Это мало, совсем мало. Страшно хочется пить. Вновь записался в читальный зал в Столешниковом переулке (иностранная литература); был там в 5 ч. 30. Ни души. Читал стихи Малларме и «Месье Тэст» Валери. «Месье Тэст» ― это гениально. Малларме (стихи и проза) замечательны, но я предпочитаю Валери («Нарцисс», «Змей», «Пифия», и т. д., и т. д.). Валери в сто раз универсальнее, чем Малларме, и просто гораздо умнее. У Малларме ум и гений инстинктивного слова, самых тонких оттенков душевных ассоциаций. Валери идет дальше и возвышает эти качества Малларме благодаря мысли и пониманию фактов, чего Малларме не умеет. Стихи Валери, которые я считаю лучшими, чем стихи Малларме, ― это его душа, а проза его исполнена ума. «Месье Тэст» и «Взгляд на современный мир» (все, что я знаю из прозы Валери) ― доказательство этого. Останется ли что-нибудь из произведений этих замечательных и гениальных поэтов в человеческих умах после войны? Тут я поднимаю для себя один из основных вопросов: вопрос объективной ценности искусства. Вкусы настолько переменчивы, и если достаточно одной войны, даже такой, как эта, чтобы стереть следы произведений этих поэтов, то что можно думать об объективной ценности их произведений? Совершенно ясно, что сейчас есть тенденция представлять теперешнюю войну как нечто вроде Апокалипсиса, который все сотрет и после которого появится «новая культура», все «новое». Будет ли это правдой? Надо ждать. В данный момент я стараюсь усвоить французскую культуру, в ожидании новой…
18/X-41
Сегодняшнее сообщение: «В течение дня 17 октября наши войска отбили несколько ожесточенных атак неприятеля на Западном направлении». К тому же, вероятно, немцы взяли Одессу, так как говорят об эвакуации войск из района Одессы «по стратегическим соображениям». Улучшилось ли положение на Московском фронте? Во всяком случае, по радио и в газетах продолжаются разговоры о том, что Москву будем защищать до последней капли крови и ни за что не отдадим врагу. В магазинах города повсюду огромные очереди, главным образом, за хлебом. Сегодня пойду в домком, чтобы поговорить о хлебных и продуктовых карточках. Такие карточки выдаются с разрешения милиции; может быть, напоминая о своем существовании, я делаю ошибку? Они мне скажут: «Ага, ты не работаешь, будь любезен, иди на стройку укреплений под Москвой…» Но мне надо получить карточки; я не могу продолжать разоряться в кафе; я решил каждое утро становиться в очередь за хлебом, когда я получу карточки. Во всяком случае, я узнаю сегодня, что надо сделать, чтобы получить эти карточки. В конце концов, надо рискнуть. Ведь меня за это не повесят. Сегодня попытаюсь съездить на Можайскую улицу, узнать, как обстоят дела с занятиями по иностранным языкам. Я пишу «попытаюсь», так как туда можно попасть только троллейбусом, а троллейбусы лопаются от народа: люди даже лезут на крышу! Прочел «Изабель» А. Жида; в общем, довольно банально. Мне очень хочется целиком переписать «Месье Тэст» в читальном зале. Но когда у меня будет на это время? Вот мой план на сегодняшний день: утром поговорить с домкомом насчет карточек, затем добраться до Столешникова, посмотреть, можно ли купить пирожных. Затем попробовать доехать до улицы Можайской. Поесть в кафе «Артистик». Это мой последний день кутежа, так как я, может быть, скоро получу карточки и буду получать хлеб. Переписать «Месье Тэст», если у меня хватит времени. Но разве можно питаться исключительно хлебом? Чтобы получить другие продукты, нужно стоять в очереди целый день… Ну, посмотрим. Ладно. Кажется, многие люди забрали с собой в эвакуацию лучшие книги с абонемента Столешникова. И в читальном зале, неизвестно почему, многих хороших книг не хватает. Например, только один томик Малларме, одна книга Валери… Что нам принесет этот день? Пока получается, что Одесса, видимо, взята.
19/X-41
Сегодня ― постановление Государственного Комитета Обороны: военные смещения (назначения командующих обороной Москвы; оказывается, командующий Западным фронтом ― Жуков; о Тимошенко ничего не слышно). Введено осадное положение; «провокаторов, шпионов» приказано расстреливать на месте. В городе ― огромные очереди; разруха; открыто говорят о вещах, которые невозможно было представить несколько дней раньше. Открыто говорят о том, что «правительство уехало»; когда возьмут Москву; критикуют правительство, говорят об отступлении армии и т. д. Новости с фронта преплохие ― от частных лиц, там побывавших. Газеты же другого мнения. Мнение населения Москвы en gros[92]: Москва будет взята. Говорил с Кочетковым и согласился с ним: основное ― не быть куда-нибудь мобилизованным. Самое досадное ― быть погубленным последней вспышкой умирающего режима. Ожидается всеобщая мобилизация. Я и Кочетков твердо решили никуда не ехать и не идти. Кочетков в своем домоуправлении заявил о своей эвакуации и с тех пор живет у жены, на Брюсовском переулке. Если получит мобилизационную повестку, то, во-первых, она придет не на Брюсовский, а по месту жительства, где его не будет, чтобы получить ее. Если же будут артачиться на Брюсовском, то он покажет свою справку об эвакуации (он ее сохранил) и скажет, что живет у жены, так как сегодня-завтра собирается с ней эвакуироваться. Если же его призовут, то и в военкомате он покажет справку об эвакуации ― авось поможет… Я тоже рассчитываю на эту справку как способ предупредить мобилизацию на трудовой фронт, которая, быть может, будет проводиться по домоуправлениям, или на всевобуч, или куда. Во всяком случае, je suis bien résolu à n’aller nulle part[93]. 99 % всех людей, которых я вижу, абсолютно уверены в предстоящем окончательном поражении нашей армии и во взятии Москвы немцами. Вообще делается чорт знает что; колоссальное количество директоров предприятий, учреждений уехало, бежало; масса народа не получила ни шиша денег и ходят, как потерянные; все говорят о поражении и переворотах; огромные очереди; тут ходят солдаты с пением песен; тут какие-то беглецы с фронта… Сегодня шел снег и дождь. Москва живет в бреду. С одной стороны, газеты пишут о боевых трофеях, партизанской войне, героическом сопротивлении Красной армии, о том, что Москва всегда будет советской; с другой стороны, смещения в военкомандовании, речи Щербакова и Пронина, постановления и приказы; с 3