е 80 р. Кроме того, кожаное пальто М.И. лежит в комиссионке. Боюсь, что оно не скоро продастся ― а то выручил бы от него 600 р. Мне не хочется грызть «основной фонд». Еще нужно будет мне купить галстуков, заплатить за стирку. 21го будут готовы фотокарточки ― я здесь фотографировался. Кроме того, нужно отдать починить ботинки (сандалии). Сегодня уезжает очередная группа в колхоз. Я думаю, что мне удастся избежать отъезда; заведующая говорит, что не видит, во что я там оденусь. Кроме того, я начну лечить зубы сегодня ― и это предлог для неотъезда. Неужели не удастся мне сохранить моего «рекорда»? Плохо то, что врач говорит, что «конечно, я могу поехать», autrement dit[36] ― годен и в полном здоровии. Но все-таки «рекорд» мой я сохраню и в колхоз не поеду и на этот раз. Действительно, надо зубы лечить; не во что одеться ― все слишком хорошее; кроме того, je n’ai pas du tout envie de[37] надрываться и abimer les mains[38]. Я совершенно не нужен в колхозе и уставать на грубой работе не намерен ― пока возможно там не работать. Сегодня пойду в поликлинику лечить зубы. Каждый день занимаюсь по ПВХО, но знать ничего не знаю. Тимур Гайдар едет в колхоз. Через несколько дней мы должны переехать в другое помещение: или в детсад, или в Дом крестьянина все по той же улице Володарского. Хорошо хоть, что в центре. Все ребята приедут из колхоза примерно через неделю.
Я ужасно завидую тем, кто получает письма, телеграммы из Москвы. Счастливчики! А я ничего не получу. Но я жду телеграмм от Мули, от Лили (по поводу Мити) ― на почте в Чистополе до востребования. Но на хрен колхоз. Я не поеду! Говорят, в Москве писатели ― даже Пастернак! ― учатся «обращаться с винтовкой» и всяким вещам такого рода. Не особенно утешительно ― все эти меры предосторожности. Познакомился с сыновьями Хохлова, директора всех эвакуированных Литфонда. Смешно то, что все хотят в Москву. Конечно. Но я, честно говоря, совсем не сгораю от желания уезжать. Выкинем немцев и тогда поедем. Но пока ничего точно не известно. Другое дело, что я хотел в Москве оставаться. Но теперь, поскольку я уехал, с точки зрения практической, я должен оставаться здесь, где я питаюсь и получаю деньги от продажи вещей. Конечно, Москва ― очень соблазнительно! Но слишком рискованно. Тем более, что я не знаю, что там происходит и кто там находится. До чего же нудно это ПВХО. Надо будет отнести ботинки в починку. Да здравствуют деньжата!
17/IX-41
Сегодня окончательно выяснилось, что в колхоз я не поеду ― по медицинскому освидетельствованию оказалось, что у меня слишком маленькое сердце ― par rapport[39] к общим пропорциям; примерно раза в два меньше, чем следует, и на работы меня не отправят. Toujours ҫa de pris.[40] Говорят, сюда скоро приезжает Хмара, директор Литфонда. Между прочим, когда я говорил с Хохловым, он мне сказал, что «пока Литфонд оплачивает мое существование». Пока… Гм… Эта формула мне нравится не особенно, à vrai dire[41]. А вдруг приедет Хмара и скажет: «Des clous[42], пожил и будет, а теперь débrouille-toi[43]». И тогда, быть может, faudra payer de sa poche et les 2 500 roubles fondront[44]… Неприятно. Ну, да что предполагать. Пока ― платят за меня, там ― увидим. Получил из стирки рубашки, белье. Тэк-с. Но вряд ли Литфонд так уж скоро снимет меня с питания. Вообще-то говоря, ничто мне не дает повода предполагать, что Литфонд перестанет платить за меня. Но, во-первых, мне не нравится «пока», во-х, я по природе научился быть недоверчивым и скептиком. Ну, в крайнем случае буду платить из своего кармана. Нужно будет узнать у Хохлова, как обстоит дело с выдачей мне денег Литфондом («материальная помощь», о которой я ходатайствовал). Дал ли Хохлов знать об этом в Москву в Литфонд? Если ходатайствовал, то одобрили ли там? Вряд ли он даже дал знать Москве о ходатайстве. В общем, узнаю. Здесь поговаривают о том, что школа не начнется 1го октября ― из-за уборки и сельхозработ. Все мечтаю о Москве. Прочел 3 пьесы Ибсена: «Нора», «Привидения», «Гедда Габлер». Особенно понравилась «Гедда Габлер» ― пьеса превосходна. Вообще все эти пьесы ― и «Пер Гюнт» ― бесспорно, замечательны, также и «Борьба за престол». «Бранд» мне не понравился. Скучно. Гедда же Габлер ― замечательно. Все это немного тяжеловесно ― совсем не в духе французском, гораздо скорее в духе русском ― принципы, искания правды и т. д. Но все же замечательно. Погода испортилась ― серо, и дождь пойдет. Через 4 дня будут готовы фотокарточки. En ce qui concerne[45] взятия нашими войсками Смоленска и Гомеля, то это оказалось «уткой» ― слухами. Во всяком случае, Советское информбюро об этом ничего не сообщало. Последние сводки ― упорные бои на всем фронте. Надоела эта штампованная формула, непроницаемая. Скоро в Москве соберется конференция о снабжении ― распределении ресурсов союзников. Au fond, c’est honteux[46] ― что Россия не может обойтись без военно-экономической поддержки союзников. Но, очевидно, без этого ― нельзя. Вообще сейчас в политическом отношении ― полнейший мрак en fait de perspectives[47]. Ничего не видно, что будет. Plus que jamais[48] за всю мою жизнь, ничего нельзя предвидеть. Страшно неясное положение. Никаких ― или почти ― данных, чтобы судить о создавшемся положении. Больше всего меня интересует будущее Европы и связанное с этим будущее СССР. И связанное с этим мое будущее. Сейчас все связано, тесно связано между собой. А все-таки, чорт возьми, интересно, как это обернется ― кто останется с носом, кто кого проведет. Жить интересно ради этого. Олег Колесников думает, что после окончания войны у нас сменят правительство, будут концессии, будет восстановлена частная собственность. Неизвестно, трудно предугадать. Что будут какие-то изменения ― для меня совершенно ясно. Я в этом абсолютно уверен. Сейчас ― идти на ПВХО. Боже, какая скука! Но rien à faire[49].
19/IX-41
Все эти два дня работал над идиотской «общественной нагрузкой», состоящей в переписке всех ребят детсада и интерната. И то в РОНО оказались недовольны. Х… с ними. У меня пропали две заграничные авторучки ― очевидно, их стибрили какие-нибудь малыши. Сволочи! Получил 150 р. за башмаки. Продалось в комиссионке пальто за 700 р. Мне дали 600. Ҫa fait[50] 3 000 в багаже у Асеева. Страшно досадно за обе авторучки ― заграничные. Одну я стибрил у Митьки, другую унаследовал от М.И. Пропали. Вообще tout va de mal en pis[51]. Пришел к Стоновой какой-то идиот из школы и начал говорить о том, что там, мол, интересуются 16-летними с паспортами ввиду отчисления в школы ФЗО. Стонова сказала, что ни у кого из ее питомцев нет паспорта. У меня же паспорт есть. Но она говорит, чтобы я не беспокоился. Чорта с два ― остаться здесь и идти в ремесленную школу? Des clous et de la peau![52] Тогда просто уеду в Москву. Но, думаю, до этого не дойдет. Во всяком случае, одно: за себя я поратую до последнего конца. Ни в какую ремесленную школу или школу ФЗО я не пойду ни за что. Меня обнадеживает лишь то, что Стонова сказала, чтобы я не беспокоился. Я ― дурак, потому что не закрывал портфель на ключ. Оттого и сперли авторучки. Кругом, среди молодежи ― сплошь антисоветские разговоры. Говорят, скоро сюда приезжает Хмара, директор Литфонда. Льет дождь. Думаю купить сапоги. Грязь страшная. Страшно все надоело. Что сейчас бы делал с мамой? Au fond[53], она совершенно правильно поступила ― дальше было бы позорное существование. Конечно, авторучки стащили. Пришла открытка от В. Сикорского ― нужно написать ему доверенность на получение в милиции каких-то драгоценностей М.И. Сейчас напишу. Все приелось, все ― беспросветно до необычайности. Увяз я в этом Чистополе. Но теперь поздно. Поздно, поздно. Если ехать в Москву, то нужно было раньше. Немцы прорвались к окраинам Киева, форсируя линию обороны. Конечно, Киев будет взят. Единственно хорошее ― что есть кой-какие деньги. Это всегда пригодится. Здесь все мне чужие. Противно все. Хоть кормят. Страшно жалко авторучки. Хорошо, что Хохлов уехал в Казань ― по крайней мере, не даст пока новой общественной нагрузки. Надоело, надоело, надоело. Все мрачно, сумрачно, противно. Не знаю, как жить, что думать. Дурак я с этими ручками. Скоро иду пить чай.
21/IX-41
Положение вновь изменилось. Приехал Хмара ― директор Литфонда ― из Москвы. Сегодня я с ним встретился. Он мне советует ехать в Москву. Говорит он, что там учатся и что именно там мне могут оказать материальную помощь там: Президиум Союза сов. писателей. Хмара пробудет здесь несколько дней, и возможно, что я поеду с ним обратно. Телеграмму же он дал, чтобы как-то меня обеспечить. Хмара просто советует мне ехать в Москву. Оказывается, первая сообщила о смерти М.И. Сикорская, которой кто-то из елабужских дал телеграмму или письмо. Официально Союз писателей не оповещен. Раз Хмара говорит о возможности там для меня учебы и о том, что именно в Москве будет поставлен вопрос об оказании мне материальной помощи, то мое решение принято ― я еду в Москву. Значит, когда я хотел ехать в Москву, я был прав. Хохлов сбил меня с толку, говоря, что в Москве не учатся, ― а ведь выехал он 28