То, что его дневники носят характер мучительно-напряженного даже не чтения, а проживания текста, только усиливает и без того магнетическую притягательность автора. Читателя словно засасывает в повествование, изо дня в день становящееся все более и более «черным». Но сегодняшняя искушенная публика вполне подготовлена к такому испытанию ― позади бум документалистики и расцвет литературы non/fiction.
В записях молодого человека явно определяются две основные темы: история последнего года жизни Цветаевой, ее семьи и окружения и рассказ о повседневной жизни, отраженной наблюдательным взглядом современника. Здесь индивидуальность автора выражена необычайно сильно. Георгий Эфрон ― член семьи, на судьбу которой легли великие испытания, сын поэта-легенды, человек уникальной биографии. Родившийся во Вшенорах, пригороде Праги, и выросший в Париже, он, попав в СССР образца 1939 года, пережил огромное психологическое потрясение. Раздвоенность, противостояние и взаимодействие двух миров неизбежно отразились на мышлении Мура (так звали Георгия домашние). Оно уникально не только по своей генетической предопределенности, но и по обстоятельствам формирования: освобожденное от самоцензуры, имеющее широкую образовательную базу и лингвистическую состоятельность. Острота взгляда на происходящее, чувство историчности и избранности ― эти свойства, как ни удивительно, были характерны для молодых людей конца тридцатых годов ХХ века. Наряду с идеологически обусловленным массовым сознанием на пороге Великой Отечественной войны появилось новое поколение «гениальных мальчиков», чистых и смелых, которые обладали мистически прозорливым видением будущего. Откровением конца 1980-х гг. стали дневники Левы Федотова, юноши из «дома на набережной», с абсолютной точностью пророка описавшего события конца 1930-х ― 1950-х гг.[616]
Рассуждая 16 июня 1940 г. о заключенном СССР с Германией пакте о ненападении и последовавших военных успехах Гитлера в Европе, Георгий Эфрон дает практически точный прогноз на будущее: «Если Германия победит[617], то она непременно пойдет против нас (“Mein Kampf”, A. Hitler). Опять-таки ничего нельзя предположить “холодно”, потому что теперь мировая политика готовит нежданные сюрпризы буквально на каждом шагу, и легко можно ошибиться». Но он не ошибается… «Возможно, победа Германии создаст для СССР опасную угрозу. В Эстонии, Латвии и Литве мы укрепляемся против кого? Строим военно-морские базы для чего? ― Конечно, чтобы предотвратить возможное нападение немцев… Очень возможно, что после победы над Францией и Англией Германия будет некоторое время вооружаться, укрепляться и сковывать свои силы для нападения на СССР ― так что может пройти много времени, пока она на нас нападет… Во всяком случае, будущее нам принесет много неожиданностей самого разного характера. СССР ведет свою игру мастерски, и, в конце концов, я не сомневаюсь, что он эту игру выиграет».[618] Не сомневается Георгий и в захватническом характере советских притязаний. Главной целью будущего победоносного похода Советской армии он видел идею мирового коммунизма и ее распространение в странах Европы. Этот анализ, который дал пятнадцатилетний юноша разворачива-ющейся мировой катастрофе, еще раз убеждает нас в идеологической ложности столь долго существовавшего мифа о «вероломном нападении фашистской Германии на СССР».
В дневниках Мура мы находим портреты литературных оппонентов и даже противников Цветаевой, интересные свидетельства о них. Но люди, несмотря на жестокость «времени выживания» со всем его предательством и умолчанием, составляли главную ценность и опору жизни потерявшихся Цветаевых-Эфронов. Предательство и поддержка, равнодушие и сердечность, обман и порывы самопожертвования, ненависть и дружба явились той частью мира, в котором Георгию завещала жить покинувшая эту землю мать.
Насилье родит насилье,
и ложь умножает ложь.
Когда вас берут за горло —
естественно взяться за нож.
Но нож называть святыней
и, вглядываясь в лезвие,
начать находить отныне
лишь в нем отраженье свое, —
нет, этого я не умею,
и этого я не могу:
от ярости онемею,
но яростью не солгу!
У всех увлеченных боем
надежда живет в любом:
мы руки от крови отмоем
и грязь с лица отскребем,
и станем опять как прежде,
не в ярости до кости:
и этой большой надежде
на смертный рубеж вести.
Эти «непатриотические» стихи Н. Асеева, возводившие, по мнению Н. Тихонова, поклеп на русский народ, который не хочет быть убийцей[619], увидели свет только в 1962 г. Слежка и доносительство были очень распространены, а агентурные данные НКГБ СССР ― один из самых достоверных источников о реальных «людях и положениях». Вот фрагмент одного из таких документов: «Н. Асеев “высказал враждебную реакцию” о роли писателей в годы войны: “Мы должны лет на пять замолчать и научить себя ничем не возмущаться…” А также высказал общее мнение о литературе: “В России все писатели и поэты поставлены на государственную службу, пишут то, что приказано. И поэтому литература у нас ― литература казенная…” [620] К. Чуковский, по тем же агентурным данным, считал, что «русская литература в условиях деспотической власти заглохла и почти погибла… Зависимость теперешней печати привела к молчанию талантов и визгу приспособленцев ― позору нашей литературной деятельности перед лицом всего цивилизованного мира… Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать». Л. Кассиль подчеркивал, что вырождение литературы дошло до предела, а «Союз писателей надо немедленно закрыть, писателям же предоставить возможности собираться группами у себя на квартирах и обсуждать написанное сообразно своим творческим симпатиям и взглядам»[621]. И подобные свидетельства можно приводить дальше.
Дневники Мура ― хроника жизни литературной среды, которая окружала их с матерью в дни скитаний. Беспощадный приговор вынес автор советской интеллигенции, склонной к панике, неустойчивым взглядам и настроениям. Так, ее отношение к англосаксонским союзникам колебалось между комплексом неполноценности «исконной вражды» этих стран к СССР и симпатиями к этим странам, «ибо кто после войны будет нас снабжать продовольствием, кто будет помогать восстанавливать промышленность?» И еще: «В интеллигентах борется сознание, что союзники слишком много говорят и слишком мало делают ― и желание попользоваться в будущем благами, исходящими от этих же союзников. Из разговоров явствует, что жалеют не о Днепрогэсе и майкопской нефти, а о санаториях в Кисловодске и дачах. Им бы очень хотелось, чтобы союзники разбили немцев, восстановили границы СССР, а потом завалили продуктами, восстановили промышленность и немного смягчили “систему”»[622].
Перед нами самый обыкновенный молодой человек, находящийся в эпоху репрессий и войн «на краю» жизни. Смерть ― важнейшее действующее лицо в исторической драме советской истории. Опыт голода и выживания встроен в тело. И в этих условиях жажда выжить ― самая главная проблема. Порой события, описываемые в дневниках, так тяжелы и безысходны, что поневоле возникает мысль о литературном происхождении текста. Тем более что стиль и манера изложения слишком сильно напоминают популярные стилизации подлинных записей. Возвращение к действительности с каждым разом стремительно сужает и делает еще более мучительным предощущение истинной трагедии.
Читая дневники 1941 года, которые, на первый взгляд, поражают своим отчуждением и даже черствостью, мы понимаем, что ведение их ― это, может быть, единственный шанс продолжать жить. Дневники Георгия Эфрона прочитаны. И как все настоящие книги, они изменяют представление о мире и человеке. В ХХ веке таким был рассказ «Один день Ивана Денисовича» А.И. Солженицына, в XXI веке, возможно, станет роман Р.Д.Г. Гольего «Белое на черном». Мы не сомневаемся, что эти дневники вызовут потрясение и переворот в душах читателей и станут событием не только литературного ряда, но и явлением нашей жизни.
Татьяна Горяева
Письма11 сентября 1941 – 4 июля 1944
Подготовка текста Е.Б. Коркиной
Москва. 1941 г.
1. Е.Я. Эфрон
11. IX.41
Дорогая Лиля!
Я думаю, что до Вас уже дошла весть о самоубийстве М.И., последовавшем 31го числа в Елабуге. Причина самоубийства ― очень тяжелое нервное состояние, безвыходность положения ― невозможность работать по специальности, кроме того, М.И. очень тяжело переносила условия жизни в Елабуге ― грязь, уродство, глупость. 31го числа она повесилась. Она многократно мне говорила о своем намерении покончить с собой, как о лучшем решении, которое она смогла бы принять. Я ее вполне понимаю и оправдываю. Действительно, как она пишет мне в посмертном письме: «дальше было бы хуже». Дальше для нее был бы суррогат жизни, «влачение своего существования». Она похоронена на Елабужском кладбище. После похорон я забрал все вещи и переехал в г. Чистополь, где находится Асеев, детдом Литфонда и множество семей писателей Москвы. Ввиду безвыходности моего положения ― в Чистополе мне нечего было делать, ― я решил уехать в Москву, на страх и риск. Но накануне дня отъезда пришла телеграмма, от Литфонда, зачисляющая меня в Детдом литфонда. Кроме того, мне выдадут единовременное пособие. В Чистополе я распродал 90 % вещей М.И. ― чтобы обеспечить себя какой-то суммой денег (М.И. так и писала в письме ― чтобы я распродал все ее вещи). Итак, мне обеспечено жилье, питание, стирка, глажка и, главное, ― учеба. Буду учиться в Чистопольской школе. Вещей на зиму у меня вовсе достаточно ― в этом отношении я богач. Кроме того, у меня будет пособие и есть деньги от продажи вещей. Итак ― обо мне не беспокойтесь: я полностью устроен и обеспечен. Теперь пишу о главном ― для меня. Лиля, разыщите Митьку. Всеми силами старайтесь узнать, где он. Узнайте, в Москве ли он, какой его адрес. Пошлите кого-нибудь из знакомых в ИФЛИ (в Сокольниках) ― может, там знают, где он (он зачислен в ИФЛИ). Если он в Москве, передайте ему приложенное здесь к нему письмо. Если в Москве его нет, узнайте куда он уехал. Его телефон В-1-97-51. Сделайте все возможное, что в ваших силах, чтобы узнать где он, что с ним. Он мой единственный друг. Т е п е р ь ч и т а й т е в н и м а т е л ь н о[623]: как только узнаете, где он находится, н е м е д л е н н о ш л и т е м н е т е л е г р а м м у, с о о б щ а ю щ у ю, г д е о н н а х о д и т с я, ч т о с н и м, е г о а д р е с. Л и л я, д е н е г н а э т о н е ж а л е й т е: э т о е д и н с т в е н н о е м о е ж е л а н и е. Прошу его выполнить. Это ― не прихоть. Мне важно это знать: судьбу друга. Телефон Мули: К-2-42-61. Итак, немедленно, когда узнаете что-нибудь о Митьке, шлите мне телеграмму. О ч е н ь п р о ш у В а с о б э т о м.
Желаю всех благ, всего доброго.
Целую крепко Вас и Зину.
Ваш Мур.
Адрес для телеграммы:
Татарская А.С.С.Р.
гор. Чистополь,
ПОЧТА ― до востребования
ЭФРОНУ Г.С.
<На полях:>
P.S. Не пишите писем ― не доходят, долго идут.
<Приложено письмо к Д.В. Сеземану:>
Д.В. Сеземану
11. IX-41
Митя, старик![624]
Я пишу тебе, чтобы сообщить, что моя мать покончила с собой ― повесилась ― 31-го августа. Я не собираюсь распространяться об этом: что сделано ― то сделано. Скажу только, что она была права, что так поступила, и что к нее были достаточные основания для самоубийства: это было лучшее решение и я ее целиком и полностью оправдываю. После кошмарного путешествия я переехал в Чистополь, где живет много семей эвакуированных писателей. После некоторого времени пребывания у Асеева и продажи всего того, что осталось от матери (это составило около 2.000 руб.), я примирился с мыслью чтобы, несмотря на бомбежки и прочее, вернуться в Москву. Я собрался, запасся пропуском и готов был уехать пароходом до Горького, как меня вызвал директор Детского дома Литфонда и показал мне телеграмму из московского Литфонда, пришедшую на его имя и предписывающую ему зачислить меня в этот «Детдом» детей московских писателей (там все возрасты). Это дает мне пристанище, бесплатные «стол и дом», а главное возможность учиться в школе, в 9-м классе вместе с остальными детьми писателей. Серьезно все обдумав, я принял решение остаться, главным образом из-за того, что здесь я буду учиться, тогда как в Москве ― кто знает? Решение это далось мне нелегко ― я безмерно хотел бы увидеть Москву и Мулю, и т. д., но пресловутый здравый смысл… Впрочем, я уверен, что на моем месте ты бы тоже остался. Теперь хочу, чтобы ты знал: как бы ни сложились в будущем обстоятельства, придет день, когда я вернусь в Москву. Все мои усилия направлены на это. И Детдом, как только будет возможно, сразу же вернется в Москву (там немало «детей знаменитостей»). Со своей стороны сделай все возможное, чтобы быть в Москве, если ты уедешь, как только это станет возможным. И учитывая все это, мы несомненно снова встретимся. Очень прошу тебя послать мне в Чистополь телеграмму с сообщением, где ты находишься: мне очень важно не потерять тебя из виду. Очень тебя прошу. А теперь говорю тебе: «Пока, старик». Как бы ни было, мы в конце концов встретимся. Верь в будущее ― оно наше. Жму руку. Твой друг Мур.
P.S. Писем не пиши ― они идут слишком долго.
Адрес: Татарская А.С.С.Р.
гор. Чистополь
Почта ― до востребования
Эфрону Г. С.