Не верится, что не так уж давно Монпарнас был окраиной, почти деревней. Классические парижские каштаны мелькают там и сям, и это все, что осталось от наивного зеленого цветения былых времен.
Бульвар Монпарнас начинается от улицы Сэвр, но вплоть до вокзала он как-то бледен и невыразителен; лишь с площади Ренн начинается господство истинного Монпарнаса ― господство Духа и Плоти, Анализа и Синтеза. Что сказать об архитектуре Монпарнаса? Ее почти не замечаешь, и высокие серые дома, построенные в мрачновато-тяжелом стиле начала века, не задерживают взгляда, ибо жизнь кипит на земле, и человек поднимает глаза лишь ночью, когда зажигаются огни рекламного электрического фейерверка. Бульвар широк, что позволяет небу милостиво расстилать свой покров над человеческими страстями, пребывающими в душах многочисленной толпы, проходящей по асфальтированному тротуару Монпарнаса.
Ближе к вокзалу, т. е. в самом начале «настоящего Монпарнаса», превосходящее положение занимает простонародный элемент населения в лице, главным образом, шоферов такси, стоянка которых находится на юге треугольника, образуемого «Мильк-Баром» на востоке, вокзалом на северо-западе и кафе «Дюпон» на западе начала бульвара. Там слышны выкрики, шутки, ругательства. Это ― le bon people de Paris[692], уроженцы Сент-Антуанского предместья, Менильмонтана, бедных окраинных парижских округов вроде Клиньянкура или Белльвилля. Здесь вы еще можете встретить женщину с кошелкой, стекольщика, продавца мази против мозолей; близка оживленно-торговая улица Ренн, близки большие магазины…
Но вот уже, как изюминка в булке, проглядывает первая книжная лавка… Она еще скромна, и лишь в глубине магазина можно надеяться найти что-либо интересное. Она еще довольно бедна, эта лавка…
Но вот, на противоположной стороне бульвара, ― обыкновенные незамысловатые ворота. И маленькая вывеска. Вторая изюминка, второй аванпост Духа! За воротами помещается художественная выставка, артистическое ателье. Еще смотрят на вас заспанные домохозяйки в папильотках, еще слышен всплеск выливаемого помойного ведра, ― но уже вы входите в узкую дверь, спускаетесь по нескольким лестничным ступеням, ― и попадаете, как говорится, сразу же в самую точку, начинаете постигать одну из важнейших и характернейших сторон парижской жизни.
В полденьРассказ à la manière de Хемингуэй
Напротив кафе торчало дерево, и тень от него достигала входной двери. Была такая жара, что официант с салфеткой на плече пошатывался.
– Дайте мне виски с содовой, ― промолвил Бэкстон.
– О Джек, милый, но ведь ты уже выпил пять коктейлей! ― сказала Фрэнсес.
– Дайте мне виски с содовой, ― повторил Бэкстон.
– Тогда и мне тоже дайте, ― сказала Фрэнсес.
Он посмотрел на нее так, словно он видел ее впервые, но тотчас узнал любимое, знакомое лицо, чуть— чуть лишь покрасневшее от пьянства, и он посмотрел на ее добротное тело и тоже узнал его.
– Джек, ― сказала Фрэнсес.
Он не отвечал. Он слишком хорошо знал, что она скажет.
– Джек, ― повторила Фрэнсес.
«О боже», ― подумал он. Она сейчас опять начнет про это.
– Джек, я хочу ребенка.
– Ну и хоти, ― сказал Бэкстон.
Фрэнсес расплакалась. «Как она уродлива, когда плачет», ― подумал он.
– Я уйду к Уилкоксу, если так, ― сказала Фрэнсес.
– Я всегда знал, что ты сука, ― разозлился Бэкстон.
Фрэнсес уже не плакала. Она подозвала официанта.
– Сколько я вам должна? ― спросила она.
Официант сказал. Она заплатила и вышла из кафе.
Бэкстон даже не посмотрел ей вслед. Вот и кончено, ― подумал он. Ну и тем лучше.
По площади повели быков на корриду. Они медленно шли, подгоняемые гиком уличных мальчишек, и лишь изредка мычали. Жара усилилась. Солнце было в зените.
– Что-то в горле почесывает, ― подумал Бэкстон.
И он залпом выпил виски, который оставила Фрэнсес.
4. I— 44
Автопортрет на фоне одиночества
В 1940 году, в Москве, готовя к изданию сборник своих избранных стихов, Марина Цветаева включила в него стихотворение 1924 г. «Под шалью». Оно было написано в Чехии, молодая Цветаева тогда ждала ребенка и была полна одновременно и пугающих, и радостных ожиданий.
…Женщина, в тайнах, как в шалях, ширишься,
В шалях, как в тайнах, длишься.
Отъединенная ― как счастливица —
Ель на вершине мглистой.
Точно усопшую вопрошаю,
Душу, к корням пригубившую…
Женщина, что́ у тебя под шалью?
– Будущее!
Вот с этим «Будущим» и познакомился теперь читатель, закрыв последнюю страницу книги Георгия Эфрона.
Общее впечатление от чтения, несомненно, тяжелое. Но спросим себя: а случалось в последние годы или в более давние времена прочесть нам книгу или публикацию о Цветаевой без того, чтобы скорбь не охватила нашу душу, возможны ли вообще такие публикации? Да, на этих страницах мы узнали еще одного страдальца из этой страдальческой семьи. С ним было тяжело общаться и еще тяжелее расставаться. И возможно, чтобы оттянуть это неизбежное расставание, нам как первым (по времени) и усердным (по долгу) читателям хочется попытаться дать самим себе отчет о личности героя этой книги.
У одного французского писателя есть наблюдение над портретами людей, кому суждено рано уйти из жизни. На фотографиях, снятых в самые благополучные периоды, их лица грустны, если не мрачны. Можно сказать, что судьба написана у них на лице. Из-за этой печати они всегда выглядят старше своих лет.
Внешность Георгия Эфрона с младенчества поражала окружающих.
«Я пошла смотреть на маленького Мура. Я уже наклонилась над кроваткой с деланной улыбкой. И представьте себе: на меня оттуда смотрело чудовищное, абсолютно взрослое лицо четырехмесячного ребенка».
Это самое раннее впечатление. Вот другое, о нем ― дошкольнике.
«Мне он напоминал одного из императоров времени упадка Рима ― кажется, Каракаллу. У него было жирное, надменно-равнодушное лицо, золотые кудри падали на высокий лоб, прекрасного ясно-голубого цвета глаза спокойно и не по-детски мудро глядели на окружающих».
И еще одно.
«Я этого мальчика знала до 12 лет, и я никогда не видела, чтобы он улыбнулся. В нем было что-то странное. Но про ребенка, который до 12 лет никогда не улыбался, нельзя сказать, что у него было счастливое детство!»[693]
От его школьных лет сохранилась тетрадь сочинений 1936–1937 гг. Одно сочинение мы приведем полностью (в русском переводе В. Лосской). Заданная тема: «Опишите дом, в котором Вам хотелось бы жить. Где бы он находился, как был бы расположен». Вот текст этого произведения, автору которого, напомним, неполных 12 лет.
«Я бы хотел жить в доме, построенном исключительно из хромированной стали и строительного камня. В нем было бы два пулемета против авиации и два простых, чтобы защищаться против наступления, если бы началась война.
Он бы находился на плоской территории, вокруг него был бы большой аэродром, полно авионов, танки, арсенал.
Внутри мебель была бы самая современная и удобная. Снаружи он был бы обнесен огромной стеной в сто метров высотой. Сам дом был бы высотою в двести метров. Кроме пулеметов, и танков, и авионов, было бы пять пушек самой последней модели. Мои авионы были бы распределены вот так: 10 истребителей, 10 транспортных, 10 бомбометов и 10 скоростных. Мои танки были бы русскими, очень быстрыми, и они стреляли бы так, что не поздоровилось бы тем, кто бы на меня нападал. У меня были бы запасы воды и еды.
Мой дом находился бы в России, у самой японской границы. Четыре входные двери были бы толщиной в 10 метров и высотой в 12 метров. В них было бы два окошка для надзора, и в этих окошках были бы всажены два страшных револьвера высокоскоростной стрельбы: они стреляли бы в тех врагов, которые решились бы перейти ограду.
Ограда была бы высотой в 100 метров, толщиной в 10 метров, и по моей воле установленные пушки безостановочно обстреливали бы японцев, которые на меня нападали.
Аэродром был бы размером в 1 километр. В него был бы только один вход, через который суперавионы смогли бы пролезть. После вылета открывались бы специальные «ворота» из дюралюминия и хромированной стали. Эти ворота были бы размером в 50 метров.
Живя в этом доме, я всегда носил бы с собой два револьвера. Горе тем японцам, которые хотели бы на меня напасть, им бы не поздоровилось; узнав о том, что один из его полков погиб, Микадо потеряет свой бинокль и упадет с разукрашенного своего трона».[694]
Оценка сочинения ― 8, что по двадцатибалльной системе ниже средней, т. е. почти двойка. Напротив первой фразы на полях ремарка учителя: «У Вас невозможные мечты», напротив последнего абзаца: «Это экстравагантно и не относится к заданной теме». Мы же, в свете дальнейшей судьбы Георгия Эфрона, бездомной и беззащитной, видим в этой крепости символ его жизненной позиции ― одинокого противостояния враждебному миру.
Здесь, может быть, уместно сделать отступление о двуязычии автора. Знание французского языка у него абсолютное, он выражается на нем почти так же свободно, как на русском. В обоих языках встречаются, правда, стилистические ошибки, во французском в употреблении прошедших времен, артиклей и т. п., в русском нередки галлицизмы. Детям русской эмиграции следующих поколений воспрещалось в разговоре переходить с одного языка на другой внутри одной фразы или русифицировать французские слова, ― так сохранялась чистота русской речи. Георгий Эфрон тоже следит в дневниках за правильностью языка (того и другого), однако позволяет себе часто запрещенные вольности, вставляя французские слова в русский текст или русифицируя их. Отметим также наличие во французском тексте дневников огромного количества грубостей. Их источник ― общение со сверстниками в кламарской школе, точно так же, как русские непристойности появляются в его записях после голицынской школы. Как любой жаргон, это средство самозащиты и разрядки напряженного состояния. Разумеется, устно так выражаться в той среде, где он жил, было невозможно. И тут невольно задаешь себе вопрос: читала ли Марина Цветаева дневники сына? В семье не было принято ничего прятать, и его тетради, как всю жизнь и ее собственные, конечно, лежали открыто на столе. Что она могла их открывать, свидетельствует ее запись на пустом месте внизу страницы в дневнике № 9 о подарке сыну красно-синего карандаша.