– Как ты сказала?
– Самоорганизующимся системам, – с гордостью повторила Маргет.
– А ты знаешь, что это такое?
– Это ты. Это я. Это наши добрые соседи, наш президент. Даже Эберт Хукер, хотя он плохая самоорганизующаяся система. Он скорее саморазрушающаяся система. И чем раньше уйдут такие, как этот Хукер, тем проще будет построить будущее.
– Какое будущее? Для кого?
– Для нас, для самоорганизующихся систем.
– Маргет, где ты наслушалась такого вздора?
– Ты грубишь, Кей. Этого не надо. Я слышала все это на приеме.
– Ты была в президентском дворце?
– Да, Кей. Теперь нас по очереди приглашают прямо с работы. А принимает сам президент. Он мне понравился. Там в патио поставлены кресла, рядом бьют фонтаны, всегда прохладно. Когда президент говорит, чувствуешь себя свободным. Как будто он все про тебя знает и тебе ничего не надо скрывать.
– Он гипнотизер? – спросил я осторожно.
– Конечно нет. Он просто понимает нас, Кей.
А я подумал: с Кристофером что-то случилось.
Раньше он никогда не рвался к власти, хотя, конечно, как всякий Ферш-Колонд, не исключал такую возможность. И теперь такая возможность, видимо, представилась. И он ее использовал. Я вспомнил, как в Лондоне в свободные вечера мы обсуждали с ним возможность создания некоего особенного поведенческого общества. Споров было много, но мы сходились на том, что создать такое общество можно лишь в крошечной стране, хотя управлять такой страной смогут только гиганты. Нам даже казалось, что мы могли бы стать такими гигантами, но время решило иначе. По крайней мере, я отбросил пустые мечтания…»
– Поведенческое общество? – Я нахмурился. – Джек, такое уже встречалось в истории и, кажется, оставило довольно непривлекательные следы. – Ты слушай, Эл. Слушай.
9
«…Теперь я приветствовал Маргет так:
– Салют самоорганизующейся системе! – И предупреждал: – Сегодня будь особенно осторожна. Я не хочу, чтобы «Газетт» оказалась права. Я не хочу, чтобы ты вывихнула свою красивую ногу.
Маргет понимала мое волнение по-своему:
– Не огорчайся, Кей. О тебе тоже напишут.
Я проводил ее на работу.
Из тайничка, неизвестного даже Маргет, извлек пузатую бутыль обандо. Принял первую чашку, потом вторую. Почувствовав, что готов, развернул свежую «Газетт». Как я и думал, Эберт Хукер, находясь на рифе Морж, нарушил инструкцию по приему обандо и разбился, свалившись со скалы в прибойные завихрения.
Там же я нашел еще семь имен, судьба которых напоминала судьбу Эберта Хукера.
Особенно странной показалась мне возможная близкая гибель некоего Альписаро Посседы, о котором я раньше никогда не слышал. Судя по всему, он был весьма динамичной самоорганизующейся системой: в три часа дня в среду он должен был, отравившись обандо («Обандо – это яд, обандо – это вред, обандо – это путь к беспорядочным связям»), нагишом выйти к башням Келлета и закричать, что ему не нравятся все эти древние исторические строения. Они, видите ли, напоминают ему Бастилию, а ее снесли с лица земли. Произнеся такую речь, Альписаро Посседа, разгневанный и обнаженный, побежит домой за мотыгой, чтобы снести с лица земли и башни Келлета. И падет в борьбе с вызванными полицейскими патрулями…»
10
«…Сообщение о близком и не очень приятном конце гражданина Альписаро Посседы по-настоящему поразило меня. Я решил навестить этого человека, хотя никогда прежде им не интересовался. В общем, я без труда разыскал небольшой каменный домик недалеко от башен Келлета. Это был удобный, хотя тесноватый домик. В обширном саду зеленели и цвели фруктовые деревья. Сам Альписаро Посседа, энергичный, веселый малый, полный здоровья и сил, то и дело взволнованно запускал пальцы в мощную рыжую бороду. Перед ним стояла бронзовая ступа с уже размельченным кофе.
– Эти лентяи притащились с вами?
Патруль (я о нем забыл) удобно расположился в десяти шагах от домика на округлых каменных валунах, загромождающих обочину площади. Солдаты лениво чистили оружие, офицер курил. Наверное, они не отказались бы от кофе, но мне они не нравились. Я так и сказал Альписаро Посседе: «Они мне не нравятся». Он хмыкнул и заметил, что я ему тоже не нравлюсь. Но чашку кофе сварил. Здоровый, полноценный человек, мыслил он здраво и энергично. Я никак не мог поверить тому, что он способен выбежать на улицу нагишом.
– Я не спрашиваю, кто вы, – заметил Альписаро Посседа, разливая по чашкам ароматный кофе. – Я не хочу знать этого. – Он поднял на меня умные темные глаза. – Но что пишут в «Газетт» о вашей судьбе?
– Ничего, – ответил я правдиво.
– Совсем ничего?
– Совсем.
– Значит, такие люди еще есть?
– Что значит – такие? И что значит – еще?
Он пожал мощными плечами. Его темные глаза были очень выразительны.
– Вас, наверное, удивила «Газетт». Вы пришли поглазеть на сумасшедшего, который скоро сам полезет под пули?
Я кивнул.
– Ну и как? Похож я на сумасшедшего?
– Не очень. Но иногда такое случается внезапно. Хотя мне кажется, что вы не поддадитесь искушению.
– Искушению? – Он задумался. – Пожалуй, это точное слово. – И взглянул на меня чуть ли не смущенно: – Послушайте. Раз уж вы пришли. Я не все понял в этой заметке. Ну, башни Келлета, ну, мотыга, полицейские. Это ладно, это все понятно. Но что такое Бастилия?
– Это тюрьма, – объяснил я. – Очень знаменитая тюрьма. О ней упоминалось в школьных учебниках при Ферше-старшем, но потом это название вычеркнули из учебников. А тюрьму снесли сами французы во время своей самой знаменитой революции.
– Тюрьма… – разочарованно протянул Альписаро Посседа. – Всего-то… Хватит с меня и башен Келлета…
Я кивнул.
Визит меня не разочаровал.
Теперь я знал, что жители Альтамиры, к счастью, состоят не только из таких, как Маргет…»
11
«…Несколько дней я не видел «Газетт», так как беспробудно сидел и лежал на старой мельнице Фернандо Кассаде. Маргет искала меня, но вечерами непременно ходила смотреть на негаснущее окно президентского кабинета. Там собирались восторженные толпы. Маргет радовалась вместе с ними, но, вернувшись домой, плакала, потому что не находила в списках «Газетт» моей фамилии. На пятый день, совсем расстроенная, Маргет решила пойти на мельницу, но на узкой тропе споткнулась и вывихнула ногу. Случайные прохожие привели ее домой.
Кое-как успокоив Маргет, я взялся за «Газетт» и сразу обнаружил значительные изменения.
Сперва я даже подумал о невнимательности корректоров, потом о спешке и о необходимости собирать весьма объемную информацию в короткий срок. Впрочем, первая полоса, постоянно и обильно выдававшая портреты нового президента и подробно рассказывающая о вчерашней погоде, о солнечных и лунных фазах, изменилась лишь в частностях. Меньше всего это коснулось цифр. Им, в общем, и полагается быть цифрами, но слова, особенно те, которые читатель, как правило, отмечает автоматически, – эти слова выглядели нелепо. Они, конечно, угадывались, но на себя нисколько не походили. Скажем, время восхода печаталось теперь как вьырх спранди. А иногда как хрьдо шлавцами. А иногда даже как пъзър олдржшс .
– Хрьдо шлавцами… – задумчиво произнес я вслух.
– При чтении ты все равно пропускаешь эти слова, – объяснила Маргет. – Ну, я имею в виду время восхода . Ты не читаешь эти слова, ты смотришь на цифры. А цифры, они есть цифры. Их менять нельзя.
Похоже, новая жизнь вполне удовлетворяла Маргет.
Ее слезы могли касаться вывихнутой ноги, моего пристрастия к обандо, каким-то мелким обидам, но никак не новой жизни. Она считала, что впервые за много лет, а может быть, впервые за всю историю Альтамиры в стране воцарились спокойствие и уверенность. Каждый (почему-то она забывала про меня) знает, чем будет занят его завтрашний день, и каждый уверен, что этот день не будет хуже вчерашнего. А если кому-то уготована судьба похуже…
Что ж, не злоупотребляй обандо. Разве нас не предупреждают?
Я сам слышал, как кто-то на улице спросил:
– Хохд сшвыб?
И ему ответили:
– Пять семнадцать.
В общем, жизнь в Альтамире налаживалась.
Единственное, что меня напрягало: почему-то в «Газетт», помянувшей уже всех жителей Альтамиры, ни разу не появилось мое имя. Мне одному ничего не пророчили, ничего не обещали.
Правда, никто и не мешал мне жить так, как я привык.
Как бы забытый всеми, каждый день я уходил на мельницу старого Фернандо Кассаде. Я не пытался прятаться от патруля, ведь солдаты и офицер никогда и ни в чем мне не препятствовали. Наверное, в их постоянном присутствии был какой-то темный смысл, но (святая Мария!) я не мог его уловить. Однажды я даже сказал офицеру, устроившемуся выше меня по ручью в густой тени:
– Я прихожу сюда пить обандо.
– Нехорошее дело, – ответил тот убежденно.
– Наверное. Но я прихожу сюда пить обандо. Когда-нибудь пробовал?
– Конечно, – ответил офицер.
– А сейчас пьешь обандо?
– Нехорошее дело, – ответил он неуверенно.
– Наверное, тебя интересует спорт?
– Да. Это хорошее дело.
– Может быть. Но спорт возбуждает и лишает покоя. Ведь всегда интересно знать, какая лошадь придет в гонке первой.
– Вы, наверное, не видели сегодняшней «Газетт»? – с достоинством заметил офицер. – Сегодня первой придет Гроза. Она принадлежит Хесусу Эли.
– А какая лошадь придет второй?
Офицер перечислил всех лошадей по порядку достижения ими финиша.
Я расстроился:
– А как же с прелестью неожиданного?
– О чем это вы? Не понимаю.
– Вот и хорошо, – вовремя спохватился я. – Зачем вы ходите за мной? В «Газетт» об этом ничего не написано.
– Это временная мера, – поцокал языком офицер.
Временная или нет, но они ходили за мной всюду.
Я привык к патрулю, как постепенно привык к хрьдо шлавцами,