ьно повеселишься.
– Давно таких не видал, – признался Иктос. – А по роже ты – человек.
– Здесь частное владение, – отрезал я. – Не следует тебе тут разгуливать.
– Частные владения – это там, за стеной, – ухмыльнулся Иктос. – Там, где ты находишься. А дорога принадлежит муниципалитету. Я аккуратно плачу налоги и знаю свои права. Спускайся. Глоток придется тебе в самый раз.
Но я не собирался поощрять бывшего грека.
– Это не пройдет. И плевать мне, кому принадлежит дорога. Будешь шуметь, пальну из ружья.
– Из ружья? – Иктос оторопел.
Я подтвердил сказанное кивком. Иктос совсем расстроился:
– Странный ты. Тут в округе ни души, ты тут со скуки сбесишься. – Он растерянно присел на обочину. – Не хочешь выпить со мной, так и скажи. А то сразу – из ружья! Видал я таких! У нас на железнодорожной станции есть бар. До нее тут ходу три мили, прогуляться – одно удовольствие. Мы по субботам там собираемся. Приходи. – Мое молчание сбивало его с толку. – Ты что, онемел? С Бауэром было веселее. Что случилось с беднягой?
– Болезнь, наверное.
Иктос принял мои слова за шутку:
– Это ты хорошо сказал. Нашего Дика как-то саданули бутылкой. Вот болезнь, да? Раскроили весь череп.
Я кивнул и неторопливо сполз по лестнице в сад.
Я не собирался болтать с Иктосом, он мне не понравился. Сам по себе он не казался мне опасным, но вокруг таких типов всегда много непредсказуемого. На такие вещи у меня нюх. Пусть пьет один.
4
Иктос действительно приятельствовал с покойным Бауэром, но его появление меня все равно насторожило.
Бар по субботам.
Я хмыкнул. Я не собирался оставлять старика Беллингера наедине с судьбой даже на минуту. Он вроде в моей компании как бы и не нуждался, но я не хотел его оставлять. Он постоянно смотрел в небо и что-то обдумывал, или дремал, или варил кофе. И никогда не подходил к телефону. Тоже странно. Обычно трубку брал я. А кто это делал при глухонемом Бауэре? Ведь могут позвонить друзья, заметил я как-то.
– Друзья? Что ты имеешь в виду?
– Ну, как. У всех есть друзья. Или, скажем, по делу, – попытался я выкрутиться. – Три дня назад вам звонил журналист. Помните, из большой газеты? И обещал большие деньги за какой-то десяток слов.
– Гони всех! – Беллингер с наслаждением вытянулся в кресле.
– Не надо так говорить.
– Заткнись. – Беллингер никогда не повышал голоса, но командовать умел.
Я кивнул.
Не мое это дело – спорить с тем, кого охраняешь.
Мое дело – не упускать из виду стену и сад, следить за хозяйством и не пропускать монологов Беллингера. «Говард Фаст! – вдруг сердился он. – Эта его страсть к партиям и к индейцам! Говард думал, что можно войти в коммунистическую партию, а потом так же спокойно выйти!..» Старику в голову не приходило, что где-то далеко от виллы «Герб города Сол» доктор Хэссоп анализирует каждое его слово.
5
– Это мистер Ламби, – сообщил я Беллингеру, сняв телефонную трубку. – Вы будете говорить с ним?
– В субботу, – ответил Беллингер.
– В субботу будете говорить? – не понял я.
– Вот именно. Он знает. Передайте ему – как обычно.
– Как обычно, – сказал я в трубку.
Мистер Ламби переспрашивать не стал.
Похоже, он хорошо изучил своего работодателя.
Занимаясь делами, я незаметно присматривался к Беллингеру.
Откинувшись на спинку кресла, обхватив колени тонкими веснушчатыми руками, он часами всматривался в резную листву дубов. Что он там видел? О чем думал? Чем он занимался десять лет, проведенных на вилле? Он, конечно, не один оставлял остальной мир. Скажем, Грета Гарбо провела в уединении чуть ли не треть века. «Хочу, чтобы меня оставили в покое», – сказала она однажды и сделала все, чтобы получить столь желанный для нее покой. Журналисты месяцами ловили ее у дверей собственного дома, но она умела ускользать от них. Или Сэлинджер, укрывшийся в Вермонте под Виндзором. Чем он там занимается? Дзен-буддизмом? Поэзией? Человек ведь не может просто цвести, как дерево. Пусть неявно, пусть не отдавая в том отчета, он будет стараться изменить течение событий, как-то разнообразить их. Платон справедливо заметил: человек любит не жизнь, человек любит хорошую жизнь. Невозможно десять лет подряд смотреть на облака, слушать цикад, любоваться розами. Что примиряет Беллингера с уходящей жизнью? Звон пчел? Небо, распахнутое над головой?
Не знаю. Меня интересовал стальной сейф, установленный в кабинете.
Выглядел он неприступно, но я знал, что справлюсь с ним. В свое время мы с Джеком прошли хорошее обучение.
Старик ложился поздно, иногда в третьем часу. Он не всегда гасил свет, но это не означало, что он не спит. Просто он мог спать и при свете, привычка одиноких людей. Я убедился в этом, оставляя стул перед его дверью. Примитивная уловка, но я убедился – старик спит. И однажды момент показался мне подходящим.
Старик спал.
В саду царило безмолвие, нарушаемое лишь цикадами.
Обойдя сад, я неслышно поднялся в кабинет. Включать свет не стал – все три окна кабинета просматривались с южной стены. Я не думал, что за мной наблюдают, но рисковать не хотел. Микродатчики, разнесенные по стене, доносили до меня обычные неясные шорохи. Ничто не настораживало. Я справился с шифром сейфа за полчаса. Больше всего при этом я опасался звуковых ловушек, но, похоже, это не пришло Беллингеру в голову.
Включив потайной фонарь, я осмотрел обе полки сейфа.
На верхней лежали наличные, старые договоры, документы, мало меня интересовавшие. Здесь же находился обшарпанный немецкий вальтер. Вид у пистолета был вызывающий, но на месте Беллингера я бы завел оружие более современное.
На нижней полке лежала одинокая картонная папка. Наверное, личные воспоминания, почему-то подумал я. Запоздалые старческие упреки в адрес Говарда Фаста и Джона Стейнбека, похвалы Уилберу и Сарояну. С помощью фонаря я тщательно изучил положение папки. При первой же тревоге я должен был положить ее точно на то место, где она лежала. Это должно было занять считаные секунды. Ничто не должно было вызвать подозрений у старика.
Я осторожно положил папку на журнальный столик.
Микрокамера, вмонтированная в фальшивое обручальное кольцо, была готова к работе. Я не испытывал никакого волнения от мысли, что в принципе я, возможно, первый читатель новой вещи весьма и весьма известного писателя. Я просто был удовлетворен тем, что моя догадка подтвердилась: десять уединенных лет старик вовсе не сидел без дела.
«Человек, который хотел украсть погоду».
Недурное название.
Но раньше Беллингер предпочитал более краткие.
«Генерал».
«Поздний выбор».
Впрочем, я не относил себя к рьяным поклонникам Беллингера.
6
Работая с камерой, я успевал просматривать текст.
Роман. Не воспоминания, как я думал. И роман, кажется, с авантюрной окраской.
Полярное белесое небо Гренландии, лай собачьей упряжки, морозный скрип снега. Два датчанина пересекали ледник.
Я усмехнулся.
В своих ежедневных монологах Беллингер уже упоминал Гренландию.
Не в буквальном смысле, скорее как символ. История, не раз говорил он, – это не рассказ о событиях. История – это скорее описание человеческих поступков. Если ты родился в Гренландии, ты будешь писать только о ней. Ты можешь жить в Париже, в Чикаго или на Луне, но, если ты родился в Гренландии, ты всегда будешь писать только о ней.
Введение Беллингера мне понравилось.
Тренированным глазом я схватывал страницу за страницей, пытаясь понять, в чем состоял замысел. В конце концов, может, из-за этого романа старик обрек себя на столь долгое одиночество.
Промышленник Мат Шерфиг («промышленник» в значении «охотник»), понял я, спасал вывезенного из Дании знаменитого поэта Рика Финна.
Сорок второй год.
Война охватила всю Европу.
Собачьи упряжки споро неслись по снежному берегу замерзшего пролива, но Мат Шерфиг нервничал: известный поэт оказался человеком капризным, он никак не мог осознать, что Гренландия – это не Париж и даже не Копенганен. Датские рыбаки с риском для жизни вывезли с материка опального поэта, он был нужен страдающей родине. Теперь Мат Шерфиг вез поэта на край света – в поселок Ангмагсалик. На перевалочной базе, на полпути к поселку, в тесной снежной иглу Мата Шерфига и его капризного спутника ожидали эскимосы Авела и Этуктиш. Честно говоря, Шерфиг был рад, что не взял их в путешествие на побережье. Эскимосы не любят неба, выцветающего перед пургой. Они знают, что небо выцветает от ледяного дыхания Торнарсука – злобного духа, главного пакостника Гренландии. Беллингер, кстати, писал о Торнарсуке со знанием дела. Он уделил ему внимания не меньше, чем главным героям. Ледяной воздух, выдыхаемый злым духом Торнарсуком, – это воздух страха и насилия. Даже капризный поэт Рик Финн почувствовал это.
Беллингер знал, что описывал.
Человек, никогда не носивший кулету, вряд ли сможет так точно описать шубу, не имеющую застежек. Попробуй справиться с застежками на пятидесятиградусном морозе! Но дело даже не в деталях. Дело в той атмосфере, от которой даже по моей спине вдруг пробежал холодок.
Представления не имею, что могло загнать в Гренландию Беллингера, но описываемых им датчан в Гренландию загнала война. Поэт Рик Финн этому не радовался. Он предпочел бы остаться в Копенгагене. Даже рискуя попасть под арест (а Риком Финном активно интересовалось гестапо), он предпочел бы оказаться не под полярным белесым небом, а в любимом Копенгагене. Очутись он там, он отправился бы в любимую кофейню – в ту, что расположена против городской ратуши, под башней, на которой раньше полоскался желтый флаг, так яростно и талантливо воспетый в его стихах. Он бы попросил чашку крепкого кофе и молча смотрел на башню. Там наверху из глубокой ниши выезжает на велосипеде бронзовая девушка, если с погодой все хорошо; а если погода портится – появляется дородная дама с зонтиком. Окажись Рик Финн в Копенгагене, он обошел бы все любимые с детства места: маленькие кафе на цветочном базаре, уютный ресторан «Оскар Давидсон», расположенный на углу Аабульвара и Грифенфельдсгаде, наконец, посидел бы, покуривая, под бронзовой фигурой епископа Абсалона, застывшего, как все основатели больших городов, на вздыбленном навсегда коне.