Зовите меня Израил.
Глава 1
1
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Голос Джека Берримена, великого профессионала, голос человека, сломленного судьбой, голос, полный ужаса, боли, отчаяния, взывал из бездны. И он взывал ко мне, а не к Господу. Ведь это я, а не Господь дышал тяжелым влажным воздухом юрского периода, прятался под беннетитами и ловил в ладонь листочки гинкго, похожие на сердце. И это я всплыл, а не Джек Берримен. Он утонул в океане времен, как утонули в том же океане Лесли и его напарник.
Вскрыв банку пива, я вытянул ноги в проходе между рядами кресел.
Я мог лететь сейчас над океаном, но в последний момент сменил рейс.
Я не хотел в Европу, меня туда не манило. Затеряться можно и в Питтсильвании, или в краю нижнего Пидмонта, или в Калифорнии, жаркой, как печь. Мне все равно, отличаются кучевые облака Европы от кучевых облаков, плывущих над краем каштанов, над дельтой Отца вод или над лесами мормонов. И там и там, тронутые грозовой чернью, они в любой момент могут пролиться дождем. Мне все казалось одинаково отвратительным. Я все и всех ненавидел.
«Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными».
Я не мог смириться с тем, что Джек не вернется.
В свое время на Джека было заведено не одно судебное дело, много раз в него стреляли, он попадал в тяжелые аварии; несколько весьма мощных компаний не без оснований подозревали, что Джек тайно побывал в святая святых их самых секретных отделов; в двадцати странах Джек получил патенты на изобретения в области химии и электроники, при этом мало кто знал, что элегантный инженер Д. К. Берримен умеет разбираться не только в сложнейших электронных схемах, но и в сложнейших тайнах человеческой психологии; он водил все виды транспорта и умел пользоваться любым оружием.
Умел…
Я сжимал зубы.
Белые кучевые облака медленно текли под крыльями самолета.
Когда за тобой следят, ты чувствуешь себя необычно. Ты еще не знаешь, в чем дело, но интуиция уже подсказывает – что-то не так. Ты вдруг становишься не совсем таким, как обычно. Ни один человек в мире, за исключением доктора Хэссопа, не мог знать, где я сейчас нахожусь, а мой главный противник Лесли – тот вообще был отделен от меня десятками миллионов лет, но я чувствовал холодный неуют.
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Кто-то из пассажиров, проходя мимо, споткнулся, на мгновение коснувшись моего плеча.
– Простите.
Я поднял голову.
Темные очки, темный костюм, строгий галстук. Загорелое лицо, открытая улыбка. В общем ничего особенного. Разве что глаза за темными очками. Цепкие, быстрые. Но когда я выставил большой палец, неизвестный расцвел.
Он страдал от своей неловкости.
Проводив его взглядом, я глянул на дорожку, уложенную между рядами кресел.
Идеальная работа – нигде ни морщинки. Дерьмо! Как можно споткнуться на столь ровном месте? Я был полон ненависти. Голос Джека Берримена, хриплый голос умирающего профессионала, рвал мне душу. Никакими силами я не мог выбросить его из памяти.
Я вновь увидел человека, насторожившего меня, – он возвращался из туалета.
На этот раз он прошел мимо, даже не повернув головы. Именно равнодушие наводило на мысль, что он помнил о только что случившемся и для него, скорее всего, это не было случайностью. Трудно ли обронить на сидящего человека микроскопического электронного «клопа»? «Мозлер рисерч» и «Кэл корпорейшн» выпускают надежную технику. Незаметный «клоп» может держаться даже на зеркальной поверхности, а сигнал, испускаемый им, улавливается на расстоянии до сорока миль. Где я ни буду, люди, интересующиеся мной, всегда будут знать, где я.
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Я не знал, на кого может работать человек со столь благожелательным голосом, но он не понравился мне. Так же как его сосед, почему-то не снявший плащ. Его квадратная физиономия будила во мне бешенство. Я не собирался терпеть опекунов, на кого бы они ни работали. Никто в мире не имел права знать, кто я и куда лечу. Никто, проходя мимо, не имел права меня касаться. Конечно, произошедшее могло быть случайностью, но я никогда не верил случайностям.
Ладно, решил я, займусь опекунами в порту дозаправки.
У меня будет около сорока минут. Это не мало.
2
Я правильно оценил поведение опекунов.
Нацепив «клопа», они потеряли всякий интерес к моей персоне. Я их больше не интересовал. До этого я занимал все их мысли, теперь они позволили себе расслабиться и в порту дозаправки фундаментально утвердились в баре. Конечно, ошибка не исключалась, повторил я себе, но лучше перестраховаться. Я мог сменить одежду в любом из магазинчиков, заполнявших аэропорт, но это бросилось бы в глаза, а я не хотел раскрываться. Я злился, прохаживаясь перед витринами с жареным миндалем, апельсинами, тряпками и оптикой, злился, обходя парикмахерские и бары – в шумной толпе не чувствуешь себя одиноким. Когда-то Беллингер – писатель, которого я сам опекал, – спросил: «Ты считаешь себя некоей величиной?» Официально я числился всего лишь его садовником. Но даже в шкуре садовника я чувствовал себя некоей величиной, я не мог позволить держать себя на привязи.
Еще раз заглянув в бар, я убедился, что мои опекуны никуда не торопятся.
По узкой лестнице я поднялся в служебный коридор аэропорта. Мне нечего было тут делать, но я чувствовал, что именно здесь можно решить некую проблему.
Лампы дневного света, плевательница в углу, двери без табличек.
Одна из дверей открылась. Темнокожий мужчина, флип наверное, в джинсах, в рабочей куртке, приподнял очки и близоруко всмотрелся в меня:
– Кого-то ищете?
– Дженкинса.
– А кто это?
Я пожал плечами. Меня интересовал не мифический Дженкинс, а одежда флипа. Кажется, она была примерно моего размера.
– Вы здесь один?
Он опустил очки на полагающееся им место и нахмурился:
– Вам не следует здесь оставаться.
– Конечно. Я знаю, – коротко ответил я и также коротко ударил ладонью по его беззащитному горлу.
Минут пять, а то и больше этот человек проведет в забытье. А когда очнется, многое покажется ему удивительным. Его тряпки, например, совершенно не стоили моего нового твидового костюма, который я на него натянул, предварительно очистив карманы. А вот когда, привлеченные сигналами «клопа», к нему явятся ребята из самолета, он еще раз здорово удивится.
3
Из первой телефонной будки я позвонил доктору Хэссопу.
– Меня ведут, – сказал я, не тратя времени на объяснения. – Я полностью меняю планы.
– Прямо сейчас?
Еще бы! Я знал, что его волнует. Меняя планы, я уходил из его поля зрения.
– К черту горы, – намекнул я. – Океан успокаивает не хуже.
Доктор Хэссоп все понял.
– Тебе будет полезен Пан.
Вот и все, что он сказал. Но я понял доктора Хэссопа.
Глава 2
1
Пять дней я мотался по океанскому побережью, выясняя, не тянется ли за мной хвост. Автобусы, попутные грузовики, даже катер – машин в прокате я не брал и ночевал в полупустых кемпингах. Осень подмела плоские холодные пляжи. Сезон закончился. Наверное, я напоминал вялую и злую осеннюю муху, не знающую, куда себя деть.
Пасмурным днем я добрался до безымянного мыса, ошеломившего меня крутизной обрывов и абсолютной пустотой нескольких деревянных домиков, принадлежавших некоему Пану. Океан накатывал на скалы, вымывая хитрые гроты. Неумолчный грохот, писк чаек, шипение пены.
– Найдется местечко для одинокого человека? – спросил я, выкладывая на стойку удостоверение на имя Л. У. Смита, инспектора перевозок.
– Почему нет? – Пан ухмыльнулся.
Не думаю, что его предупреждали о моем появлении. Так не делается. Он не знал, не мог знать меня. Просто сезон закончен, он честно предупредил: много не накупаетесь, но на берегу можно посидеть, солнечные дни еще будут.
– К тому же сэкономите, – объявил он, – я не стану обдирать вас. как обыкновенного летнего туриста.
– Конечно. Я турист осенний.
– Улавливаете разницу, – одобрил Пан. – Но если втайне думаете о развлечениях, считайте, вам не повезло. Эти края, они для философов. Милях в двадцати есть городишко, но он вам не понравится. Не городишко, а сплошное отделение полиции нравов. А чуть ближе по берегу разбили лагерь зеленые. Ну, эти ребята из Гринписа, не путать с ребятами другого цвета. С ними рюмочку не опрокинешь – собирают дохлую рыбу и митингуют. Предполагаю, какой-то особый вид эксгибиционизма.
– Мне это все равно.
– Но деньги вперед.
Похоже, Пан не удивился моему выбору.
У него были колючие голубые глаза – как звездочки в пасмурном небе. С отъездом последнего своего постояльца он бросил бриться. Но мизантропом я не мог его назвать. Обсудив условия, он сам предложил мне пузатый стаканчик вполне приличного джина.
2
Несколько дней я отсыпался в домике над крутым обрывом.
Тесно, иногда душновато, зато можно запирать дверь, и не сильно подберешься к домику, не нашумев. На узкий пляж вниз вела единственная узкая тропинка. Раскинувшись на плоской базальтовой плите, хорошо прогретой солнцем, я часами мог глядеть на тропинку. Когда-то, миллион лет назад, вот по таким тропинкам поднимались на сушу наши далекие предки. Понятно, я не считал так буквально, это всего лишь образ. Но все мы действительно вышли из океана. Не знаю, что повлияло на доисторических рыб, в принципе они и сейчас могли наслаждаться тихими глубинами. Нет, зачем-то полезли на сушу, подобрали палку и камень, поднялись на задние конечности, бросились завоевывать новый мир. А заняв сушу, с большим энтузиазмом начали строить вторую природу, вполне враждебную той, которую называют истинной. Не рев вулканов, а рев авиабомб, не потрясения животных свар, а смута бунтов и войн. Кажется, ничто уже не связывает нас с прошлым, но океан, неутомимо накатываясь на береговые утесы, будит в нас воспоминания и тоску.
Беллингер сказал однажды: «Я слушаю вечность – она не молчалива». Только сейчас его слова дошли до меня. В конце концов, я тоже слушаю вечность, хотя ее шепот не приносит мне утешения.
– Я из Трансильвании, – сказал как-то Пан. – Это в Европе. Точнее, на ее задворках. Я даже не знаю, кто я по происхождению. Слыхали про смешение языков? Думается, это случилось там, где я родился. Но меня это мало интересует. А вас?
– Нисколько, – поддержал я его.
Моя профессия (профессия Л. У. Смита) Пана не интересовала.
Перевозки? Скучно. Перевозки не путешествия. А он когда-то много путешествовал. Хочешь увидеть мир – вступай в армию. Он и сейчас готов мотаться по свету, но денег нет, и здоровья недостает. А когда-то он с удовольствием прогуливался по Лексингтон-авеню и Берри-бульвару и не путал кабаки Эймори-стрит с кабаками Коул-Факс-авеню.
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Голос Джека звучал все глуше.
Потихоньку я загонял воспоминания в самый глухой угол сознания.
Мной никто не интересовался, Пана это не удивляло. Он, наверное, привык к одиночкам – кто полезет в такую глушь? Пляж, сидение на ветру на скалах. Вечером бдение в баре. Пан понимал это, хотя изредка вдруг бросал хозяйство на меня и отправлялся в тот самый пакостный городишко, который, по его словам, походил на одно большое отделение полиции нравов. Обратно он возвращался с продуктами, с местными новостями и связкой газет.
– Видели наши дороги? – спрашивал он, наполняя стаканчики. – Справа скалы, слева обрыв. Когда я начал тут ездить, – сказал он хвастливо, – я даже подбадривать себя не успевал. Сам не знаю, чего пугался.
– А теперь?
Пан ухмыльнулся:
– Теперь я себя подбадриваю.
3
Белые облака. Они громоздились на горизонте. Их нес ло к побережью. Они таяли и вновь возникали над вечно колеблемым океаном. Меня убаюкивала доисторическая белизна, ведь такими облака были в эпоху ревущих вулканов, в эпоху голой земли, еще не тронутые плесенью вездесущей жизни; такими они проплывали над раскачивающимся «Мэйфлауэром», над ордами Аттилы, над аттическими городами; такими они были в безднах времен, над хищниками, рвущими тела жертв в душной тьме джунглей.
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Я, кажется, приходил в себя. По крайней мере, начинал понимать жалобы Пана.
– Я из тех, кто никогда не будет богатым, – жаловался Пан. – Того, что у меня есть, едва ли хватит на старость.
– Но выглядите вы крепко.
Я не утешал его. Мне было наплевать, как он выглядит, но для своего возраста он действительно выглядел неплохо.
Он скептически поджимал губы.
– Я, конечно, не выгляжу стариком, но в Индии мне уже не побывать. А будь у меня деньги, я бы вновь съездил в Индию.
– Почему именно туда?
– Не в Антарктиду же. – Голубые глазки посверкивали. Он был доволен, что нашел собеседника. – Я там не бывал. Но я плавал на Оркнеи.
– Что-то вроде кругосветного путешествия?
– Не совсем. Сам не пойму, что меня гоняло по свету. Но если мне нравилось место, я непременно пытался его обжить. Я не квакер и не болтун, у меня свой взгляд на мир.
Я кивал. Мне было все равно, о чем он говорит. Меня устраивал фон – живой фон бессмысленной человеческой речи. Конечно, не так впечатляет, как океан, но все же…
– Почему в Индию?
Он хмурился:
– Страдание очищает. Еще лучше очищает вид чужих страданий. Я до сих пор радуюсь, что не родился индусом. Хорошо чувствовать свои мышцы, ступать по земле, знать, что завтра ты можешь поменять край, если он тебе разонравился. А индус рождается на мостовой и на мостовой умирает.
– И никаких других вариантов?
– Наверное, есть, но они исключение. – Он ухмыльнулся. – До сих пор рад, что я не индус. Ради такого ощущения стоило съездить в Индию, правда?
Я кивал.
– Страдание очищает. Человек, видевший Индию, мыслит уже не так, как человек, никогда не покидавший своего паршивого городишки.
– Наверное.
Взгляд Пана остановился на газетах, беспорядочно разбросанных по стойке бара.
– Многие, правда, не бывали в Индии. Конечно, это не криминал, – покосился он на меня, – но кругозор таких людей сужен. И таких людей, к сожалению, большинство. Они не знают, что с чем сравнивать, а потому не умеют ценить жизнь.
– Только поэтому?
Пан усмехнулся:
– Каждый день мы читаем о самоубийствах, да? А аварии на дорогах? Разве станет человек, видевший много страданий, мчаться на красный свет или стреляться на глазах у приятелей?
– Бывает такое?
– Еще бы! – Он вновь наполнил стаканчики. Он, пожалуй, не отдавал отчета, сколь справедливы его слова. – Только что писали об одном придурке. Собрал людей на пресс-конференцию и пустил себе пулю в лоб. – Пан колюче уставился на меня: – Почему он так сделал?
– Наверное, не бывал в Индии.
– Вот именно! – Пан обрадовался. – Вы умеете понять мысль. А смешнее всего то, что придурок, о котором я говорю, запросто мог смотаться в Индию. Средств у него хватало.
– Боялся?
– Не знаю, – неодобрительно отозвался Пан. – Он давно числился в чокнутых. Десять лет просидел где-то на задворках, а в банке у него росли проценты. Знаменитый человек, я заглядывал в его книги.
– Что значит – десять лет на задворках?
– Ну, на задворках – это и есть на задворках. Роскошная вилла в лесном краю. Никого к себе не пускал, даже баб. Разве не придурок?
– О ком это вы?
– Слышали, был такой Барлингер?.. Нет, кажется, не так. – Он развернул одну из газет. – Да, точно, Беллингер… Здесь даже фотография есть.
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Мерзкий холодок пробежал по плечам.
Я забыл, что все это еще близко. Я даже опустил глаза, чтобы Пан не увидел их выражения. Скептически обозрев фотографию, он вынес окончательный приговор:
– По глазам видно – придурок. Такие не ездят в Индию.
Зато он бывал в Гренландии, подумал я. И сказал вслух:
– Я слышал о Беллингере. Знаменитый писатель. Выдвигался на Нобелевскую премию. Там, в газете, никакой ошибки?
– О! – удовлетворенно подтвердил Пан. – Можете убедиться.
Я взял газету. Пан не ошибся: имя Беллингера попало на первую полосу.
Больше того, в газету попало еще одно знакомое мне имя: доктор Хэссоп. Он проходил и как свидетель, и как старый приятель писателя. Просмотрев текст, я узнал, что весь роковой для Беллингера день доктор Хэссоп провел в компании с писателем и его новым литературным агентом. Не знаю, собирался ли доктор Хэссоп принимать участие в объявленной Беллингером пресс-конференции, но он постоянно находился при старике. Может, он что-то такое чувствовал? Или сумел вытянуть из него что-то важное? Одиннадцать лет молчания, и вдруг – пресс-конференция! О чем собирался Беллингер поведать миру?
В стенах отеля «Уолдорф-Астория» Беллингер тоже ни на минуту не оставался один.
Пресс-конференцию назначили на вечер, но журналисты уже с обеда толкались в отеле. Великий отшельник собирался нарушить обет молчания, это разжигало страсти. Правда, доктор Хэссоп и литературный агент Беллингера следили за тем, чтобы до пресс-конференции к старику никто не попал. «О чем Беллингер хочет сообщить прессе?» – «Узнаем вечером». – «Как Беллингер чувствует себя?» – «Превосходно. Он даже позволил себе глоток виски». – «Он пьет?» – «Беллингера можно отнести к умеренным трезвенникам». – «А как с депрессией? Правда, что Беллингер страдает приступами депрессии?» – «Ноу коммент!» Доктор Хэссоп великолепно держался перед журналистами. И литературный агент поддерживал его. Вдвоем они отбили все предварительные атаки журналистов. Готовит ли Беллингер к изданию какие-то новые вещи? Он что-нибудь написал за годы затворничества? У него есть любовницы? Ну и так далее.
За пятнадцать минут до начала пресс-конференции в номере Беллингера раздался телефонный звонок. Старик сам снял трубку, но разговор был коротким. Если быть точным, разговора, в общем, и не было. Кто-то произнес в трубку два или три слова. Беллингер даже не ответил. Он аккуратно опустил трубку на рычаг, подошел к письменному столу, выдвинул нижний ящик и что-то из него достал. Доктор Хэссоп и литературный агент стояли у окна, обсуждая какую-то новость. Когда прогремел выстрел, им осталось лишь вызвать врача и полицию. Беллингер застрелился из старого немецкого вальтера.
Что это был за звонок?
Беллингер начал разговаривать по телефону?
На вилле «Герб города Сол» он не позволял себе этого.
4
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Я вытащил Джека Берримена с острова Лэн, а Джек вытащил меня из бэрдоккской истории. Мы много раз рисковали, но поддерживали друг друга. А вот старику Беллингеру, насколько я мог судить, не на кого было опереться. Вообще, что надо услышать по телефону, чтобы, повесив трубку, не раздумывая пройти к столу, вытащить пистолет и пустить пулю в лоб, не обращая никакого внимания на людей, которые, может быть, могли помочь ему?
К черту! Я ничем не хотел забивать голову.
Я устал от вранья; я сам не раз прикладывал руку к вранью.
Я чувствовал, что вокруг Беллингера теперь забушует океан вранья. Я даже с Паном не встречался двое суток – валялся на пляже, благо вновь появилось солнце. Но потом резко похолодало, и я появился у Пана.
– Вам надо купить плащ или пальто, – заметил он, критически оглядев мою куртку. – Что вы предпочитаете?
– Мне все равно.
Он подмигнул:
– Могу дать машину.
– Машину?
– Ну, ну, – поощрил меня Пан, потирая рукой длинный небритый подбородок. – Иногда полезно развлечься. Только я предупреждал, у нас дороги неважные. Может, составить компанию?
– Не стоит.
– Я вижу, вы не из трусливых.
Он растянул тонкие губы в глупой усмешке, и я вдруг увидел, что он не просто пьян, а по-настоящему пьян. Если он свалится с машиной с обрыва, здесь тоже не будет отбоя от полицейских и журналистов.
– Давайте ключи, – сказал я. – Поменяемся ролями. Я за припасами, вы на пляж.
– На пляж? – Эта мысль развеселила Пана. – Почему не поваляться на камешках, пока они не остыли, правда? – И пожаловался: – Я даже пугаться стал с опозданием. С чего бы это? Поворот за спиной, а меня морозом прихватывает.
– Это джин, – сказал я. – Реакция на большие порции джина. Что вам привезти?
– Привезите свежие газеты. Что попадет под руку, то и берите. Ну и кое-что от зеленщика. Он знает, что именно я всегда беру. Скажите ему, что вы от Пана, он сам соберет корзину.
Я кивнул. Я чувствовал: заляжет Пан не на теплых камешках, а в кресле у окна с бутылкой джина в руках. Дай бог, если к моему возвращению в бутылке останется хотя бы капля.
Но насчет дороги Пан нисколько не преувеличивал. Некоторые повороты оказались даже опаснее, чем я думал.
Тут мало кто ездил. Я едва успевал проскакивать над обрывами, подернутыми глубокой океанской дымкой, а пару раз легонько царапнул крылом о нависающие над дорогой скалы.
Глухо. Ничто не радовало взгляд.
И городок оказался под стать дороге – убогим и пыльным.
Аптеки и бары пусты, в магазинах ни души, даже зеленщика я разыскал с трудом. Тоска провинции запорошила глаза единственному встретившемуся мне полицейскому. Он кивнул мне, как старому знакомому, но к машине не подошел.
У первой телефонной будки я остановил машину.
– Наконец-то, – сказал доктор Хэссоп, удостоверившись, что голос в трубке принадлежит мне.
– Я не хотел звонить раньше.
– А почему звонишь сейчас?
– Я видел газеты.
Доктор Хэссоп сразу понял, что речь идет о Беллингере, но ничего не сказал.
– Это они ? – спросил я. Мне не хотелось произносить вслух алхимики .
– Скорее всего.
– Планируете продолжение?
– Его не надо планировать. Оно неизбежно. Как ты?
– Теперь лучше.
– Перед отъездом ты выглядел неважно.
– Теперь лучше, – повторил я. – Я вам нужен?
– Наверное, скоро понадобишься.
– Как скоро?
– Ты поймешь сам.
– То есть вы дадите мне знать?
– Нет, ты поймешь сам, – упрямо повторил он. Видимо, техники Консультации, записывающие разговор, уже растолковали, из какого городка я звоню, потому что он ни разу не поинтересовался моим новым адресом. Зато спросил: – На какое имя тебе можно написать?
– Написать? – удивился я.
Кажется, за всю жизнь я ни с кем не состоял в переписке.
– Вот именно, – ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп. – Через пару дней загляни на почту.
– Л. У. Смит.
– Я так и знал, – ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп.
5
Через два дня я вновь побывал в городке.
Населения в нем не прибавилось. Он был полон скуки, даже тоски, подчеркиваемой резким ветром и писком чаек. Пустые магазины, полупустые бары; церковь тоже была пуста. Редкие автомобили на пыльных улицах казались купленными по дешевке и скопом; я, например, увидел «форд» тридцатых годов, нечто вроде самодвижущейся платформы. Впрочем, он действительно двигался.
– Одну минуту.
Девушка встала из-за почтовой стойки и толкнула служебную дверь.
Почта до востребования лежала перед ней в специальной коробке, но девушка встала и прошла в служебную дверь. Мне это не понравилось. Грузный старик, молча заполнявший за столиком бланк телеграммы, поднял мутные глаза и уставился на меня. Мне это тоже не понравилось.
– Л. У. Смит?
– Он самый.
Девушка, так же как и все вокруг, присыпанная пылью невидимой, но остро ощущаемой скуки, протянула конверт. На ощупь в нем ничего не было, и это мне тоже не понравилось.
Алхимики…
Проскакивая опасные повороты, я кое-что вспомнил.
Алхимики были слабостью доктора Хэссопа. Он не раз пытался к ним подойти. Несколько раз ему это удавалось, но к результатам не привело. Задолго до истории с Беллингером (да и с Шеббсом) доктор Хэссоп развивал мысль о некоем тайном союзе, оберегающем нас от собственных глупостей.
Оберегающем?
А Сол Бертье? А Голо Хан?
А Месснер? А Скирли Дайсон? Наконец, Беллингер?
Я был полон сомнений. Что-то мешало мне, что-то подсказывало: мыс, где я укрываюсь, перестает быть надежным убежищем. Особенно после моего звонка доктору Хэссопу и этого конверта.
Пан тоже меня удивил.
Он встретил меня на пороге, очень навеселе.
Я так много для него сделал, объяснил Пан, что он решил выпить со мной (будто раньше ему это не удавалось). Уже вечер, значит, никто не поступится принципами. Правда? Он мог и сам съездить за припасами, но хотелось, чтобы я получил удовольствие (он подмигнул несколько фривольно). Ему больно смотреть на мое одиночество. Городишко у нас, конечно, занудный, заявил он, и женщины в нем занудные, но вдруг я люблю именно такой тип? Пан опять заговорщически подмигнул. Сам-то я, фривольно подмигнул он, крепко держусь, но иногда даже на меня накатывает. Чем больше джина, тем хуже, признался он. А не пить нельзя по той же причине. Или наоборот. Пан запутался. Зато с утра пошла пруха. «Я только проводил тебя, как подкатили двое. На отличной машине. Очень разумные ребята». Сами ни капли, а вот его, Пана, угостили от души.
Он никак не мог уняться:
– Видели когда-нибудь мексиканских тараканов? Как хороший карандаш, да? А когда они смотрят на тебя, сразу чувствуешь – они смотрят именно на тебя. И вид у них такой, будто они имеют прямое отношение ко всей местной контрабанде. Будь они еще покрупней, они бы и дорогу переходили по зеленому свету. Вот вы, – укорил он меня, – любите посидеть у стойки, а мексиканские тараканы любят поглазеть на вас.
– Их, наверное, можно как-то вытравить, – неодобрительно заметил я. – В чем тут проблема?
– Вытравить? – Колючие глаза Пана налились страхом. Он жутко переживал за придуманных им мексиканских тараканов. – Никогда больше так не говорите!
– О чем это вы? – спросил я грубовато.
Пан хихикнул, но получилось почему-то не весело.
– Да все о них. О мексиканских тараканах. Обыкновенный человек с ними более трех суток прожить не может.
– Преувеличиваете!
– Нисколько.
Он здорово без меня поддал.
Видно, те двое, что заезжали к нему, оказались щедрыми. « Сами ни капли… » Интересно бы взглянуть на таких скромных ребят.
– Я точно знаю, – горячился Пан. – Обыкновенный человек с мексиканскими тараканами рядом и трех суток не проживет. Я не говорю о вас или о себе, мы-то с вами не из тех, кто шуршит книгами. Терпеть не могу, когда у человека глаза умные, а руки ничего не умеют делать. Для мексиканских тараканов, – вернулся он к любимой теме, – такое невыносимо. Они все чувствуют, как хорошие собаки. Они терпеть не могут книг. При них лучше очков не надевать и шуршать страницами.
– Вы мрачновато сегодня настроены.
– А края здесь разве веселые? – Он протрезвел, даже взгляд у него стал осмысленным. – Еще выпьете?
– Последнюю.
– А что касается мексиканских тараканов, – голубые глаза Пана вновь заволокло пьяным туманом, – в этом я прав. Лучше жить рядом с гризли, чем с ними.
– Как-нибудь проверим, – хмыкнул я.
– Вы что, готовы отправиться в холодильник Сьюорда?
– Да нет. – Я поднялся. – На Аляску я не хочу, но проверить можно и другим способом.
6
Приняв душ, я выкурил сигарету.
В конверте, присланном доктором Хэссопом, оказалась всего только одна тонкая бумажка. Ксерокопия списка, выхваченного прямо из огня – края переснятой бумажки даже обуглились; я имею в виду не ксерокопию, а листок, с которого ее сняли. А список был напечатан столбиком:
Штайгер
Левин
Кергсгоф
Лаути
Беллингер
Крейг
Смит
Фарли
Фоули
Ван Питт
Миллер
Я просмотрел список несколько раз.
Не буду утверждать, что фамилия Миллер относится к редким, но ее присутствие в одном списке с погибшим Беллингером мне откровенно не понравилось. Кто все эти люди? Почему они сведены в одном списке? Почему доктор Хэссоп нашел нужным ознакомить меня со списком?
Я прошелся по комнатке.
О чем болтал Пан? Какие тараканы? Почему мексиканские? «Обыкновенный человек с ними более трех суток прожить не может». С кем пил Пан? Почему конверт на имя Л. У. Смита хранился на почте не в общей коробке с корреспонденцией до востребования, а где-то отдельно? В телефонной беседе доктор Хэссоп сказал, что я пойму, когда придет время вернуться…
Набросив на плечи куртку Л. У. Смита, я прошел мимо пустых домиков к бару – звонить можно только оттуда. Утром уеду, решил я. Даже если звонок засекут, это не будет иметь значения. Главное – не нарваться на пьяного Пана. Я надеялся, что он спит, и, к счастью, не ошибся.
Включив боковой свет, я положил руку на телефонную трубку и задумался.
Потом набрал номер.
Гудки… Долгие гудки…
Ничего нет тоскливее долгих гудков в ночи, даже если они доносятся из телефона.
Наконец доктор Хэссоп отозвался. Я сказал:
– Я изучил список.
– Он тебя удивил?
– Не знаю.
– Там есть знакомые имена…
– Это точно.
– Наводит на размышления?
– Где нашли бумажку?
– В сгоревшем джипе на Восточном мосту. Трупов нет, владельца машины не нашли. Листок, о котором ты говоришь, мы выкупили у копа. Следишь за прессой? Если нет, перелистай газеты за последние три месяца.
– Тоже встречу знакомые имена?
– Не менее пяти…
– Из одиннадцати?
– Вот именно.
Из короткого пояснения доктора Хэссопа следовало, что пять человек уже повторили судьбу Беллингера. Я получил по почте не просто список. Это был список самоубийц. Из одиннадцати человек пятеро уже распрощались с жизнью.
– Штайгер из эмигрантов. Восточная Германия, психиатр, – объяснил доктор Хэссоп. – Левин – биолог. Закрытая бактериологическая лаборатория в Берри. Кергсгоф – военный инженер, немец. Как ты понимаешь, вовсе не по гражданству. А Лаути – физик. Да, да, физик, – почему-то повторил он. – Ну а пятого ты хорошо знаешь.
– Что приключилось с первыми четырьмя?
– То же, что с пятым.
– Причины?
– Неясны.
Я помедлил, но все же спросил:
– Они?
Доктор Хэссоп промолчал.
– А пятый номер? Вы успели с ним поговорить?
– Ничего стоящего внимания. Но старик собирался выступить на пресс-конференции.
– Людей в списке что-то связывает?
– Может быть, значимость работ, их результаты.
– Они залезли куда-то не туда? Не там копнули?
– Не знаю, – повторил доктор Хэссоп.
– Хорошо. Перейдем к последнему номеру. – Я имел в виду имя Миллера. – Это однофамилец?
– Не думаю.
Я повесил трубку.
В баре стояла тишина. Я слышал чайку, вопящую над заливом.
Что-то в голосе Хэссопа мне не понравилось. Может, он был излишне сух.
– Положи руки на стойку!
Вот этот голос точно был сух. И он принадлежал не Пану. Чьи-то ловкие руки быстро обшарили меня.
– Правильно ведешь себя, Миллер. Видишь, какой калибр?
Я кивнул. Скосив глаза, я видел – калибр хороший. Еще я видел седую шевелюру, из-под которой поблескивали холодные глаза. Ну да, знакомый тип: мало лба, много подбородка. Я всегда таких не любил.
– Запомни, Миллер. Мы не грабители, но и не пастыри. Спросят – отвечай, не спрашивают – молчи. А чтобы тебя не тянуло на глупости, обернись. Только неторопливо. Совсем неторопливо, Миллер.
Не снимая рук со стойки, я медленно обернулся.
У входа в бар, нацелив на меня пистолет, устроился верхом на стуле, судя по рябой морде, поджарый ирландец. Я всегда считал, что ирландцы рыжие, но этот был совсем пегий, не успел поседеть, как напарник. По злым голубым глазам было видно: спуск он нажмет при первом моем движении.
– Ты Миллер? – переспросил седой.
– Я – Л. У. Смит.
– Ну, это одно и то же. У меня тоже есть резервные имена. – Седой ухмыльнулся и снова перешел на сухой тон: – Слушай внимательно, повторять ничего не буду. Нас попросили доставить тебя в одно местечко. Хорошее оно или плохое, я не знаю. Сам увидишь. Наше дело – доставить тебя туда. Если придется застрелить тебя по дороге, за труп заплатят меньше. Но расходы нас не пугают. – Он перевел дух. – Сейчас ты встанешь и спокойно пройдешь в машину. Чемоданов у тебя нет. Оставь записку Пану и оплату за телефонные переговоры. Не надо, чтобы Пан начал ломать голову над твоим исчезновением.
– Это вы его напоили?
– А что такое? – насторожился седой.
– Он тут нес чепуху про мексиканских тараканов.
– Отоспится. Для него это не впервые.
– Что значит – не впервые?
– Заткнись! – пресек мои расспросы седой. И бросил на стойку блокнот и карандаш Пана: – Займись делом. Нам некогда.