1
Нелегко думать о смерти, когда она загнана в тебя против воли.
В общем-то смерть входит, поселяется в нас уже в минуты зачатия. Но это – от неба, от судьбы. Я не хотел, чтобы моя смерть, а соответственно, жизнь зависела от какого-то киклопа.
Ночь тянулась медленно.
Шум наката, доносившийся с океана, лишь подчеркивал ее странную неторопливость. «Все, чем занят сегодня мир, – это шизофрения, коллективная шизофрения». Я не хуже Юлая знал: шизофрения, она из тех болезней, которые не лечатся временем. Смерть может ожидать тебя за углом. Но где бы она нас ни настигла, в этом всегда есть элемент некоей неопределенности. А где неопределенность, там и надежда. А моя смерть теперь определялась только Юлаем. Я проморгал главное. Те красивые цветные лампочки помаргивали не зря. Стоило мне уснуть, стоило смежить веки, успокоить дыхание, как автоматически включалась вся система внедрения – от бункера связи до моей комнатушки; сонный, я активно впитывал яд, сочиненный киклопом. Он сдирал с меня волевую защиту, проникал в самые дальние уголки подсознания.
Я вдруг вспомнил недочитанный роман Беллингера. Он, несомненно, коснулся чего-то важного. Старик явно наткнулся на что-то такое, что заставило героев резко пересмотреть свои взгляды. Он вычитал в белесом полярном небе что-то такое, что повлияло на его собственную душу. Правда, мне не повезло, я не дочитал рукопись.
Не могу сказать, что ночь оказалась слишком уж мучительной.
Тем не менее утром я уже торчал за стойкой какого-то весьма затрапезного бара. Дым клубами, в углу орал пьяный матрос, возомнивший себя морским чудищем, – никто ни на что не обращал внимания. В заношенной куртке Л. У. Смита я выглядел здесь своим. По крайней мере, заглянув мне в глаза, бармен хмыкнул и, не спрашивая, налил полстакана какой-то гадости.
Я хлебнул, но самую малость.
Бармен недоброжелательно изучал меня.
Скользкий, быстрый, хорошо выбритый, он заходил то справа, то слева, и я не стал его мучить.
– У тебя, наверное, есть всякие такие игрушки, – наклонился я к нему.
Пронзительные глазки бармена тревожно забегали.
– Иногда, сам знаешь, заваляется такая игрушка – хранить опасно, а выбросить жалко. Так вот… – Я выгреб из кармана почти все наличные. – Все будет твоим, – сказал я. – Мне нужно что-нибудь серьезное, но не громоздкое. Я знаю, в таких местах, как это, часто болтаются ничейные игрушки. За некоторыми и хвост тянется, но мне наплевать на это. А вот тебе лишние хлопоты не нужны.
Я попал в точку. Бармен быстро взглянул на меня:
– Не пойму, о чем это ты?
Его ухмылка мне не понравилась, но я видел: он все прекрасно понял. Теперь надо было, чтобы он еще поверил.
– Ладно, – сказал я. – Тут ребята постоянно таскают друг друга за волосы. Понятно, копы забегают. А у тебя игрушка под прилавком. А за игрушкой хвост. – Я говорил наугад, но, видимо, попадал в точку. – Зачем тебе это?
– Что-то я тебя не припомню, – неохотно выдавил он.
– Вот и хорошо, – обрадовался я. – Не гонюсь за популярностью, я не кинозвезда. Если честно, вообще не люблю известности. По мне, чем быстрее мы забудем друг друга, тем лучше. Я заберу игрушку и исчезну, а у тебя останутся денежки. Кэш, – нагло ухмыльнулся я. – Сдачи не нужно. Я в некотором смысле человек идеальный. Увидели меня и забыли.
– Что-то я тебя раньше не видел, – стоял на своем бармен.
Я глянул ему в глаза, и он осекся. Не знаю, что там блеснуло в моих глазах, но он осекся.
И поверил. И сгреб со стойки купюры.
– Минут через сорок я буду проезжать мимо, – кивнул я, допив стаканчик. – Сунешь игрушку в салон, я приостановлюсь. И пусть обойма будет набита. Терпеть не могу, когда меня обманывают.
Бармен кивнул. В его пронзительных плоских глазах читался испуг.
Взять машину в прокате не составило никаких проблем, а плеер с наушниками я еще вчера купил в «Рекорд Хантер». Игрушку бармен незаметно сунул в салон машины – бельгийская штучка, аккуратно перевязанная клетчатым морским платком. След за этой штучкой тянулся, наверное, очень грязный, иначе хозяин не отдал бы ее за откровенные пустяки.
2
Хочешь выиграть – не прыгай в болото сразу. Сам черт не знает, кого там можно разбудить.
Но выбора у меня не было. Рано или поздно Юлай позвонит.
Ему все равно, вернусь я к своему ремеслу или нет. Он не из тех, кто будет предупреждать. Не знаю, какие слова-детонаторы он загнал в мое подсознание, но то, что он знает их, – это был факт. Он не станет стрелять в меня, не унизится до слежки, до наемных убийц, однажды он произнесет в телефонную трубку несколько слов. А все остальное я сделаю сам.
Сам . Это меня и бесило.
Машину я оставил на съезде с шоссе, под деревьями. Даже дверцу не запер – не был уверен, что вернусь. Пистолет приятно холодил живот; надев наушники, я проверил плеер. «Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо… – вопил Гарри Шледер. – Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу… Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…»
Я сорвал наушники.
Сердце колотилось. Гарри Шледер умел оглушать.
Но в конце концов, я сам просил выбрать для меня что-нибудь погромче. Не каждый перекричит Гарри Шледера. Именно это меня устраивало. Мы шли с ним в паре, и я болел за его луженую глотку.
Берег выглядел пустым.
Я перелез через металлический забор и увидел ржавые остовы, обломанные мачты. Они торчали возле побережья, как память о каком-то давнем морском сражении. За ними плоский океан просматривался до самого горизонта, и ничего на нем не было, кроме отдаленных облачков, сносимых ветром к востоку.
Я перебирался с одной руины на другую.
Где-то перепрыгивал с борта на борт, где-то брел вброд.
Жалобно вопили чайки. Стоны и скрип перебивали загадочные шорохи. Обломанные мачты, загаженные птицами надстройки, запах смерти и ржавчины, запах отверженности. Наконец, наклонясь к пустому иллюминатору танкера, я увидел под собой лодку. «Что там в этом парусиновом пакете?» – вспомнил я.
Но спускаться в лодку мне не хотелось.
Я тщательно проверил пистолет и плеер. Я не хотел, чтобы что-то заклинило в деле. Слова, которые знал Юлай, ни в коем случае не должны были дойти до моих ушей. Что бы Юлай ни крикнул своим мощным голосом, я не должен был услышать слов. Это здорово, подумал я, что мне выдали запись Гарри Шледера. «Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?»
Когда все кончится, я уйду.
Когда все кончится, я навсегда покину эти края.
Найду домик у озера, как мечтал Беллингер. Откажусь от встреч с людьми. Конечно, если слова-ключи известны только Юлаю, я могу несколько ослабить режим. Ведь протянул старик Беллингер одиннадцать лет, пока о нем вспомнили.
Пискнула чайка.
Донесся издалека рокот мотора.
Удобно устроившись перед пустым иллюминатором, я вынул пистолет, нацепил наушники и включил плеер на полную мощность. Никто меня услышать не мог, а я никого не хотел слышать.
«Я чист, чист, чист! Я чист чистотой феникса!»
3
Я видел лодку, видел парусиновый сверток на крашеной банке, видел широкую спину киклопа, наклонившегося над мотором. Упершись ногами в ржавый металлический борт, я двумя руками навел пистолет на Юлая. «Я чист, чист, чист!» Я видел темное пятно на клеенчатой куртке, обрисовывающее очертания левой лопатки. Я решил стрелять именно в пятно. Юлай должен умереть сразу. Он должен упасть и умереть. Он владел тайной слов-ключей, слов-детонаторов, и я не хотел, чтобы он с кем-то поделился этой своей тайной. Даже со мной, черт побери! Я не хотел видеть его лицо, не хотел видеть, как движутся губы.
«Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…»
Я чувствовал бешенство. Я не хотел зависеть от какого-то там киклопа.
Юлай упал после первого выстрела.
Я решил, что мне повезло, но он начал приподниматься.
«Я чист чистотой феникса!» Я вдруг понял, что испытывал Одиссей, привязанный веревками к мачте, Одиссей, слушавший пение сирен. Их песни были набиты словами-детонаторами. А Одиссей был привязан.
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Я боялся, что заклинит плеер или откажет пистолет, и добил Юлая тремя контрольными выстрелами в голову.
Писк чаек. Запах ржавчины, гнили, разложения. Шлепки и шипение волн.
Киклоп лежал на дне лодки. Таинственная комбинация слов умерла вместе с ним. Я не чувствовал больше ни тревоги, ни злобы, ни даже страха, только усталость. И уж нисколько я не жалел Юлая. Он делал свою работу. Все мы рано или поздно платим за риск.
Примерившись, я спрыгнул с танкера в лодку и выбросил за борт парусиновый сверток. Я не хотел знать, что в нем. Нелегко его будет отыскать на грязном дне. Туда же, в мутную воду, последовали пистолет с наушниками. Потом я сбросил с танкера обрывки проводов и пару тяжелых ржавых болванок. Привязывая болванки к телу киклопа, я старался не смотреть на его лицо.
Остались две лодки.
Я просто вывинтил кормовые пробки у каждой.
Достаточно, если они затонут здесь. Никто их не найдет.
Закурив, я снова поднялся на борт танкера. Конечно, я убил Юлая. Но я понимал, что приговор остается в силе. И я понимал, что теперь должен бояться всех – полиции, доктора Хэссопа, алхимиков. Теперь я должен ограничить свой словарный запас, не читать незнакомых книг, не перечитывать уже прочитанное, отмахиваться от газет. Все в мире полно меняющихся неожиданных сочетаний. Я должен отказаться от телевизора, от радиоприемника, не допускать встреч с незнакомыми людьми.
Приговоренный, я курил и смотрел на колеблющуюся под бортом воду.
Утренний океан лежал передо мной темный, бесплотный, только на востоке, под облаками, клубящимися над темным пространством, уже пылала узкая полоска. На нее было больно смотреть. Ее чистота резала глаза, томила, жгла душу. « Господи! Господи! Господи! Господи! » Чего я хочу на самом деле? Взбежать, наконец, по холму? Коснуться небесной синевы?
«К черту!» – сказал я себе.
Время беседы с Богом еще не наступило.
Все еще тянется и тянется страшный спор с дьяволом.
Я встал и сплюнул за борт. «Хватит, Эл! Ты сошел с ума. Какие такие беседы с Богом?» Глянув на темную воду, все еще пускавшую пузыри, я медленно побрел по ржавой наклонной палубе танкера. Мне предстоял долгий день за рулем машины. Я не знал, продлится ли еще мой отпуск, или он уже кончился, но Юлай меня не убедил. Душа ныла, это так, но тело было готово к действиям…