ом место, где был номер, а также на пятно в санях. Самого ценного в санках – меховой полости и подушек для сидения не было. С арестованными барышниками Мартыненко и Ковалевым знаком, но не встречался с ними.
На основании этих данных судебный следователь привлек Мартыненко и Ковалева по обвинению в убийстве и ограблении Синеокова, а Волкова в укрывательстве саней убитого, со знанием обстоятельств, при коих они добыты, – в пособничестве и укрывательстве, и приступил к производству предварительного следствия. Моя деятельность в этом деле ограничилась первоначальным дознанием. Но я считал, что собранных косвенных улик мало, а некоторые из них шатки. Я полагал, что это тяжкое дело не до конца раскрыто. Убийство Синеокова. и особенно сокрытие его имущества, являлось для преступников делом сложным. Надо предположить, что Синеокова куда-то заманили, убили, сняли кучерскую одежду, забрали деньги, лошадь, сани и сбрую, нашли в реке полынь или вырубили ее, куда бросили тело. Убийца должен был знать, что Синеоков держит при себе деньги в относительно большой сумме.
Произошло ли убийство во время езды на глухой улице или за городом? Допустимо ли, чтобы Синеоков поехал с незнакомым седоком, который, во всяком случае, должен был иметь внешне приличный вид? Мог ли один человек совершить это преступление? Смертельный удар тяжким орудием, нанесен сзади. Я представил себе небольшие городские санки лихача, который сидит выше седока. Имел ли возможность седок размахнуться и нанести смертельный удар в голову через большую меховую шапку, которую носил Синеоков?
Эти и другие напрашивающиеся вопросы не были разрешены, и я считал, что розыск надо продолжать. Необходимо было выяснить, с кем, где и как проводил свободное время Синеоков, были ли у него враги и прочее.
Между тем от близких к Синеокову людей ничего существенного в этом направлении нельзя было узнать. Мне казалось необходимым проникнуть в немногочисленную среду ростовских лихачей и зажиточных извозопромышленников и среди них, быть может, узнать что-либо, связанное с убийством. Поэтому я нарядил моего ближайшего сотрудника, толкового агента, проследить, где собираются эти господа и с кем Синеоков проводил время.
Эта компания, хорошо зарабатывающая, до известной степени развращенная городскими гуляками, несомненно, должна была иметь свой излюбленный трактир или какой-либо притон, где можно и в карты поиграть, и свободно кутнуть.
Но в это время я был откомандирован в распоряжение генерала Баранова, где провел около двух месяцев, а по возвращении в Ростов захворал и около месяца пролежал, не имея возможности работать. Между тем предварительное следствие было закончено, обвинительный акт утвержден и вскоре дело было назначено к слушанию. Ко дню заседания я уже имел некоторые сведения от агента, кое-что сам проверил, но достаточных данных, чтобы приостановить слушание дела, не было. Я был вызван для дачи показаний, и то, что произошло в суде, трудно забыть. Состав присяжных заседателей был городской. Старшиной был избран популярный в Ростове владелец аптеки Штриммер. В числе присяжных был служащий в управлении владикавказской железной дороги Захарчик, юрист по образованию. На скамье подсудимых сидели Мартыненко, Ковалев и Волков. Во время допроса свидетелей чувствовалось, что присяжные заседатели ожидали услышать более серьезные улики против подсудимых. Один из присяжных спросил меня:
– Вы полагаете, что Синеокова убили с целью ограбить его деньги и ценный выезд. А какие у вас доказательства, что покойный не израсходовал этих денег или проиграл их в карты?
Защитники расшатывали слабое обвинение против Ковалева и Мартыненко, а относительно Волкова остался лишь факт покупки саней Синеокова. Речь прокурора не укрепила обвинения. Защитники использовали все слабости производства. Присяжные заседатели совещались более получаса и вынесли Ковалеву и Мартыненко оправдательный вердикт, а на вопрос о Волкове ответили: «Да, виновен». Находившиеся в зале заседания сведущие лица, услышав решение присяжных, взволновались. Товарищ прокурора дал заключение о ссылке Волкова в каторжные работы на четыре года с лишением прав состояния, и суд удалился для постановки приговора.
Присяжные заседатели, услыхав «каторжные работы», подошли к защитникам, и старшина спросил:
– Как каторга? Это ошибка. Нам один из присяжных заседателей – юрист – сказал, что Волков посидит под арестом.
Другие присяжные взволнованно говорили:
– Мы ошиблись, не поняли…
И просили судебного пристава вызвать суд. Присяжный заседатель Захарчик опустился в кресло и громко, чуть не плача, говорил:
– Я виноват… Ошибся. Погубили человека. Я думал, что это покупка краденого.
Вышел суд и объявил приговор, коим Волков по лишении прав состояния, ссылается в каторжные работы на четыре года.
Старшина присяжных просил разрешить ему сделать заявление о происшедшей явной ошибке в их решении. Председательствующий суда разъяснил, что тайна их совещания не может быть разглашаема, что он своевременно разъяснил им, какие слова в вопросе о Волкове можно отвергнуть, и тогда он будет судим по мировому уставу. На это старшина ответил:
– Мы, значит, не поняли вас.
Председательствующий объявил, что суд постановил приговор на основании решения присяжных заседателей и объявляет заседание закрытым. Волнение в зале не прекращалось. Присяжные заседатели решили не оставлять Волкова без помощи и собраться на следующий день для обсуждения, что делать. Я смотрел на несчастного Волкова и видел, с каким покорным спокойствием он выслушал приговор. Произошла явная судебная ошибка, о которой громко заявили присяжные заседатели.
Выйдя из зала заседания, я твердо решил принять все меры, от меня зависящие, чтобы добиться освещения дела Синеокова. Мой агент успешно выполнил данное ему поручение. Он брал под слежку каждого из предполагаемых друзей и знакомых Синеокова, в чем проявил большую наблюдательность. Нужно было узнать, где собираются определенные лица после работы, или когда работы нет. Несколько раз агенту удавалось узнать седоков, и он дежурил около их домов, пока они возвращались домой, и следил за лихачом, который шажком направлялся к определенному трактиру.
Агент заходил в трактиры, узнавал в лицо многих из нужных ему людей и тщательно следил за ними. Я получил четыре адреса трактиров в Ростове и один в Нахичевани, где угощались извозчики, и адрес дома, стоящего во дворе, куда также заезжала «извозчичья аристократия». Агент обратил мое внимание на этот дом, и я лично стал следить за ним и убедился, что в нем собираются почти ежедневно по нескольку человек.
Обыкновенно посетители въезжали во двор. Собирались по ночам довольно поздно, а в очень плохую погоду раньше. Засиживались до рассвета, иногда позже. Было ясно, что в этом доме какой-то притон, и я решил осмотреть его.
В три часа ночи я с агентами и полицейскими подошел ко двору. Ворота были закрыты. Позвонил, нам открыли, и в доме поднялась суета, когда мы показались. Охранив выходы, мы вошли в большую комнату, где застали человек десять. Нетрудно было догадаться, что тут играли в карты, закусывали и выпивали.
Отделив гостей, которых отправил в участок для установления их личности, я вызвал всех живущих в доме. Хозяином дома был Николай Стрельцов, при нем жили: его жена, сын Петр с женой, и кухарка. Разъединив живущих в доме, мы приступили к осмотру помещения и к обыску. В комодах и шкапах не нашел ничего подозрительного. Осмотрели чердак, где валялась всякая рухлядь, и сошли в подвальный этаж. Там стояли два больших, простых сундука, которые были заперты на замок. Я послал за хозяином и за ключами. Он сошел вниз, и при нем вскрыли сундуки. В одном оказались хорошего качества кучерской армяк на меху, бобровая шапка и медвежья полость. На вопрос, чьи эти вещи, хозяин ответил:
– Мои. Я прежде ездил на биржу, имел хороший выезд, и эти вещи остались у меня. Берег их для сына. Но он нездоров для этого дела, и вещи лежат.
Я распорядился немедленно вызвать Карнаухова, который вскоре явился. Ему были предъявлены найденные вещи, и он, без всякого колебания, заявил, что они принадлежат покойному Федосею, причем указал на некоторые приметы. Так, на подкладке полости он лично зашил надорванную подкладку, а на армяке нет одной большой застежки. После этого я удалил моих сотрудников, Карнаухова и остался с хозяином, которому сказал:
– Я давно слежу за вашим двором. Вы, конечно, слышали о суде над убийцами Синеокова и знаете, что старик Волков осужден в каторжные работы по явной ошибке. Расскажите правду, что тут у вас произошло с Синеоковым и почему у вас оказались его вещи. В интересах ваших показать правду, если не вы убили Синеокова. У вас игорный дом, Синеоков мог выиграть большую сумму денег, и его убили, чтобы ограбить.
Он крепко задумался. Помолчал и тихо сказал:
– Да, несчастье произошло в моем доме. И с тех пор не имею покоя. А когда узнал, что Волков осужден на каторгу, то совсем потерялся. Расскажу вам всю правду. У меня играют в карты. Почти все играющие мои знакомые. Завел это дело года три тому назад. В Нахичевани имею извозное хозяйство, которым заведует мой брат. Бывал у меня и Синеоков, с которым я был близко знаком. Человек он был хороший, но строптивый, гордый, любил выпить и при своей большой силе, драчливый. Его не убили, а он сам расшибся на смерть в драке, которую он затеял во время игры. Он был пьян и задрался с Андреем Дуниным, которого схватил за горло. Тогда Иван Коленкин и Петр Кукушкин стали освобождать Дунина. Синеоков свалился навзничь и ударился головой о большую железную печь, стоящую в комнате. Наверху этой печки, как вы увидите, имеется приспособление, чтобы вскипятить или согреть что-нибудь. Об этот железный выступ он ударился. Когда началась драка, были еще шесть человек, которые тотчас ушли. Когда Синеоков упал и не мог встать, мы увидели большую рану на его голове и стали прикладывать лед. Но кровь сильно текла, и он вскоре скончался. Мы перепугались, стали решать, что делать. Тут кто-то подал совет скрыть происшедшее, а то пропадем. И мы согласились. На следующую ночь тело Синеокова, в его санях увезли на Дон, где бросили в полынь. Лошадь с санями вывели и пустили, думали, что она сама дойдет ко двору Синеокова. Кто перехватил выезд и куда его увели, не знаем. В кармане Синеокова оказался бумажник с 1340 рублями. Бумажник с деньгами лежит у меня в целости, и я вам его передам. Когда начался суд, мы за ним следили и беспокоились, что судят неповинных людей, и все же решили подождать, чем он окончится. Когда осудили Волкова, я пошел к известному адвокату, рассказал все, что произошло, и просил указать, как надо поступить. Он ответил, что мы должны заявить письменно прокурору, как все произошло, и чтобы все согласно подписали. Третьего дня мы собрались и решили подписать прошение, которое составить адвокат. Кукушкин просил подождать денька два – он хотел отдельно поговорить со своим знакомым адвокатом, а вы пришли, и я рассказал все, что знаю. Мой сын был при драке и знал наше решение скрыть происшедшее. Женщины, живущие в моем доме, не знают ничего об этом. Они не бывают при игре.