Испытуемый сообщал мне, что уже издавна (приблизительно с 18 лет) у него, через различные промежутки времени, бывают приступы подавленности духа, причем он, Т.-Ф., на несколько дней теряет способность чем-либо заниматься и чувствует себя в те дни так, «как будто бы над головою его висит Дамоклов меч», т. е. как будто бы ему предчувствуется какое-то имеющее с ним приключится несчастие. О значении подобного рода приступов я (предположив, что они у испытуемого действительно бывают или бывали) упомяну впоследствии. Теперь же замечу только то, что во время моего наблюдения в больнице я, с объективной стороны, резких уклонений от нормы в настроении духа у испытуемого не находил. Действительно, можно было усмотреть, что обычная вялость испытуемого днями (в особенности в дурную погоду) как будто усиливается, так что испытуемый получает вид некоторой утомленности; бывало также, что иногда (наприм., после прогулки вне стен больницы, после посещения родственников) он являлся несколько более веселым и оживленным, чем обыкновенно; но подобным колебаниям в расположении духа, в зависимости от разнообразных внутренних (напр., нарушение отправлений желудочно-кишечного канала) и внешних влияний, подвержены и люди с сравнительно здоровою нервною системою. Приступов же болезненной тоски, равно как и приступов болезненной экспансивности или экзальтации за время моего наблюдения в больнице у испытуемого положительно не было; точно так же он ни разу не впадал в аффекты (отчаяние, страх, злоба, гнев). Вообще Т.-Ф. вел себя в больнице спокойно, ровно и учтиво; давал ответы охотно и рассудительно и в логическом отношении вполне правильно; вполне подчинялся требованиям больничной дисциплины; ни с кем не ссорился; принимал пищу в количестве достаточном; по ночам не бодрствовал (впрочем, сон его не всегда одинаково хорош); от общения с людьми отнюдь не уклонялся и охотно беседовал с теми из спокойных больных, которые подходили к нему по образованию и общественному положению; весьма часто разнообразил свое времяпрепровождение игрою в карты («в винт» играет не блистательно, но, по-видимому, и не плохо); иногда занимался чтением книг, приносимых им из дома, или разбором и писанием деловых бумаг (по должности секретаря С-го Приходского Братства и участкового попечителя о бедных); выходил в назначенные для того часы на прогулку; лечился, по моим указаниям, душами; довольно часто отправлялся (испросив у меня разрешение) в дом отца или в гости к сестре и возвращался к условленному вперед сроку, в своем обыкновенном состоянии.
В частности сфера воли у испытуемого не представляет другого болезненного расстройства кроме того, что испытуемый не оставляет привычки к рукоблудию. По нраву своему испытуемый является субъектом робким, уступчивым, сговорчивым, не довольно решительным и вместе с тем весьма склонным подчиняться влиянию лиц, имеющих с ним общение. Резко определившегося нравственного облика испытуемый не имеет. Нравственного же чувства он не лишен.
Таким образом, на основании данных моего непосредственного знакомства с обвиняемым я могу лишь утверждать, что Т.-Ф. есть человек нервно больной; он страдает раздражительною слабостью нервной системы вообще (neurasthenia cerebro-spinalis) и спинного мозга в особенности (irritatio spinalis). Болезнь, именуемая «раздражительная нервная слабость» (reizbare Nervenschwache), выражается при полной степени своего развития и некоторыми симптомами со стороны психической сферы, а именно: плохим сном; легкими и быстрыми переменами настроения без достаточных внешних причин; возвышенною психическою чувствительностью больного; его скорою утомляемостью при умственной работе и уменьшенною умственною производительностью; его раздражительностью и подверженностью аффектам; а также уменьшенною устойчивостью головного мозга при различных действующих на него вредных влияниях, в частности – при влиянии спиртных напитков. Но эти психические симптомы общей нервной слабости, даже в том случае, когда они все, в надлежащей выраженности, имеются в наличности, душевной или психической болезни в точном смысле этого термина не составляют, ибо, по единственно возможному (психологическому) определению, «душевное расстройство (как это прекрасно выражено в руководстве Гейнр. Шюле) есть болезнь личности, исключающая собою способность волевого самоопределения». Так как Т.-Ф. в том состоянии, в каком он находится обыкновенно, не может не понимать значения и свойства деяний, им совершаемых, и не лишен возможности выбора между различными ему представляющимися мотивами действования, то я имею право заключить, что он не есть субъект душевнобольной, даже независимо от того, что в течение моего за ним наблюдения я не нашел у него ни одного из тех симптомокомплексов, которыми составляются клинически определенные формы психического расстройства, а нашел лишь нервную слабость, или нейрастению.
Из собранных при предварительном следствии сведений видно, каким путем развилось нервное расстройство обвиняемого. Несмотря на то, что в роду отца обвиняемого существует наследственное предрасположение к заболеванию душевными и нервными болезнями, Т.-Ф. никакими болезнями в детстве своем не страдал и до 16 лет, по объяснениям отца его (делопроизв. следователя, л. 25), «был один из благоразумнейших мальчиков, постоянно веселый, вполне откровенный и общительный». Из объяснений же свидетеля, доктора Чечотта, равно как из сообщений, сделанных мне самим обвиняемым, явствует, что обвиняемый с 14-летнего возраста предан онанизму, рано начал злоупотреблять спиртными напитками и половыми сношениями с женщинами, причем даже до настоящего времени не оставляет вредной привычки к рукоблудию. Поэтому неудивительно, что с 16-летнего возраста в нем стало замечаться изменение характера к худшему; известно, что онанисты, частию от упреков совести по поводу их безнравственной привычки, частию от стыда перед окружающими и боязни, что люди узнают об этом тайном пороке, становятся несообщительными, замкнутыми в самих себе и мрачными; к этому, вследствие постоянного полового истощения, присоединяются болезненные явления малокровия и общего расстройства нервной системы. В некоторых случаях дело не ограничивается нервным расстройством, а развивается даже настоящее сумасшествие (metaho, paranoia masturbatorum, а также dementia), чего в случае Т.-Ф. мы, однако, не имеем. Половые эксцессы со включением рукоблудия и нередкие кутежи и проводимые без сна ночи составляют в совокупности причинный момент, более чем достаточный для произведения той «раздражительной слабости нервов», которая констатируется у обвиняемого.
Однако в данном случае необходимо обратить внимание и на оценку влияния наследственности. Из имеющихся сведений видно, что предрасположенность к душевным и нервным заболеваниям могла в силу наследственности передаться обвиняемому лишь со стороны отцовской, т. е. со стороны генерал-майора Н.Н. Т.-Ф.; что же касается до матери обвиняемого, то сведений о ней в деле нет, а по словам самого испытуемого я должен думать, что она пользуется удовлетворительным здоровьем и что в ее роду психопатической наследственности нет. Брат жены деда (деда по отцу) обвиняемого, N. N., страдал умственным расстройством, и г-жа К., внучка этого N. N., будучи душевнобольною, пользовалась в К-ском доме для умалишенных. Дед обвиняемого страдал тою же болезнью спинного мозга (ataxia progressiva), от которой уже 7 лет лечится отец обвиняемого; впрочем, ни отец, ни дед обвиняемого в сумасшествие не впадали. Родная сестра обвиняемого больна истериею, а один из его двоюродных братьев, И. П., пользовался от душевной болезни в доме умалишенных в г. K. и потом в городе Х. (л. 37 обор., 42 об.). Тем не менее по одному тому обстоятельству, что в роду отца обвиняемого существует наследственное расположение к душевным и нервным заболеваниям, я не могу заключить, что обвиняемый «одержим наследственным сумасшествием», если самого сумасшествия не нахожу. Между лицами, предрасположенными к заболеванию, в силу влияния наследственности, одни действительно впадают в умопомешательство, другие заболевают лишь теми или другими нервными болезнями; наконец, третьи не заболевают ни тем, ни другим. Прибавлю, что ни в телесной, ни в душевной организации обвиняемого особых прирожденных аномалий я не нашел: у него нет ни физических, ни функциональных (за исключением, впрочем, приверженности к онанизму) признаков так называемой «психической дегенеративности»; в его умственных отправлениях не оказывается совокупности болезненных явлений, составляющих то, что с клинической точки зрения, но независимо, однако, от отношения к практике судебно-медицинской, описывается в литературе под названием «folie impulsive», «Moral insanity». По всему этому я не вижу возможности признать обвиняемого страдающим дегенеративно-наследственным умопомешательством.
Вышеизложенное неизбежно приводит к необходимости подвергнуть специальному обсуждению вопрос о том, в каком состоянии находились умственные способности обвиняемого в мае 1884 г., т. е. в то время, когда он совершил деяния, законом предусмотренные.
В объяснениях свидетеля доктора Чечотта указывается, между прочим (л. 36 и об.), что у обвиняемого через неправильные, иногда значительные промежутки времени бывали приступы угнетения духа с душевным беспокойством, вследствие чего Т.-Ф. бросал свои обычные занятия и старался заглушить тоску кутежом и усиленными половыми эксцессами. На подобные приступы, о которых мне говорил и сам обвиняемый, но которых я сам не наблюдал у него, можно смотреть различно. Во-первых, они могли иметь реактивное значение, т. е. быть не причиною, но естественным результатом кутежей, бессонных ночей, усиленных половых эксцессов и неизбежных, вследствие всего этого, укоров совести и сожалений об истраченных деньгах. Во-вторых, они могли быть и приступами тоски чисто болезненной, т. е. иметь значение временной меланхолии, но в таком случае тоска не остается единственным болезненным симптомом, но непременно сопутствуется и явлениями психической задержки (которые большею частию доступны и объективному наблюдению), происходит замедление всех психических актов – актов восприятия, мышления и воли. При болезненной тоске человек, совершенно потеряв способность к занятиям, ищет уединения и избегает всего, что может выводить его из состояния в самой себе замкнувшейся неподвижности. При высших степенях болезненной тоски последняя, пересилив явления психической задержки, захватывающие двигательную сферу, может довести человека до безотчетного блуждания (dysthymia errabunda), но при этом болезненное состояние уже бывает настолько ясно отразившимся в выражении лица и в поведении больного, что едва ли может остаться незамеченным окружающими. Нет сомнения, что у невропатических субъектов возможны и временные состояния экспансивности, но что касается болезненной экспансивности или временной маниакальной экзальтации, то при ней формальные расстройства в сфере представления тоже неизбежны. Впрочем, если приступы болезненной тоски (т. е. припадки преходящей меланхолии) или приступы болезненной экзальтации (припадки маниакальные) и случаются у обвиняемого, то все-таки остается вопросом, был ли у него таковой приступ в промежутке времени между 1 и 20 мая 1884 г., ибо из сведений, сообщенных доктором Чечоттом (л. 36), явствует, что обвиняемый иногда бывал свободным от приступов тяжелого настроения духа, равно как и от припадков маниакальной возбужденности, в течении многих месяцев; так, по словам этого свидетеля, с весны 1879 по осень 1881 (т. е. более двух лет) обыкновенное душевное состояние Т.-Ф. совсем не прерывалось. Ввиду этого весьма важно, замечали ли лица, видевшие обвиняемого ежедневно или, по крайней мере, очень часто, у него какие-либо временные явления психического расстройства вообще и в мае 1884 г. в особенности. Из объяснений отца обвиняемого, генерал-майора Т.-Ф., скорее должно заключить, что он в своем сыне признаков действительного умопомешательства, хотя бы и временного, не замечал ни в мае 1884 г., ни раньше; он мог лишь видеть, что с 16 лет характер сына стал изменяться к х