7. С 1-го февраля 1887 г. мачеха Александра заняла место надзирательницы в одном загородном приюте для душевнобольных, а 13-го февраля был переведен в этот приют и Александр из больницы св. Николая Чудотворца. Врачи обоих этих заведений для умалишенных признавали Александра Ф.-Бр. неизлечимым, а потому ему, в силу 95 ст. Улож. о наказ., предстояло оставаться в доме для умалишенных неопределенно долгое время. В приюте Александр почти ежедневно было отпускаем на квартиру мачехи для свидания с последней и тоже почти каждый день виделся с посещавшей его женой. Врачу приюта, д-ру Дм-ву, Мария Ф.-Бр. казалась субъектом ненормальным, а другой врач, д-р С-лов, заметил, что Мария относится к мужу со слепым чувством подчинения и доверия и с привязанностью, которая мужем едва ли разделялась (лист предв. следствия 38 об.). После 2-го апреля, когда Александр, отпросившись к отцу, целые сутки пьянствовал, его перестали отпускать к мачехе, и с этого времени он стал убеждать жену доставить ему оружие. Жена не могла внутренне не согласиться с ним, что жизнь для него – непрерывное унижение и мучение, и понимала, что для него нет надежды на лучшее будущее. После тяжелой борьбы с собою она пришла к убеждению, что, любя мужа, она должна считать своим долгом помочь ему избавиться от муки; 10-го апреля, уступая продолжавшимся мольбам и убеждениям со стороны мужа и боясь, что он иначе будет стараться убить себя способом более неверным или мучительным (он говорил, удавиться или повеситься), она (как объяснила нам письменно) принесла Александру револьвер, находившийся у его отца. Об ответственности, ожидающей ее за содействие мужу в совершении акта самоубийства, она думала весьма мало, ибо вознамерилась лишить себя жизни тотчас же после самоубийства мужа. В этот самый день, 10-го апреля, муж при расставании дал ей (по ее словесному объяснению) скрытую им при себе маленькую скляночку с белым порошком, сказав, что это яд, который может ей со временем пригодиться. На скляночке (она теперь в больнице св. Николая Чудотворца) имелся желтый ярлык с напечатанным на нем словом «наружное»; кроме того, на ярлыке была полустершаяся надпись чернилами: «Brechweinstein» (обвиняемая приняла внутрь этот порошок, которого было около одной драхмы, 2-го декабря, в больнице св. Николая Чудотворца; в скляночке остались лишь немногие частицы порошка, приставшие к стенкам). Мы не знаем наверное, почему Александр не попробовал отравиться этим веществом; но весьма возможно, что он побоялся сопряженных с отравлением рвотным камнем физических страданий. 12-го апреля между Александром и Марией был продолжительный разговор, между прочим и о домашних делах. Александр стал требовать от жены, чтобы она обратилась к своему отцу (с которым она по настоянию мужа прервала письменные сношения) и упросила его не взыскивать с баронессы Э. Ф.-Бр. давнего долга (500 р.), а считать эти деньги отданными ей, Марии, как добавок к ее приданому. Мария дала мужу обещание постараться устроить это дело, но (под влиянием прилива чувства жалости к мужу) поставила условием, чтобы Александр отдал ей обратно принесенный ею 10-го апреля незаряженный револьвер. Александр на это согласился, так что в этот день, 12-го апреля, обвиняемая унесла револьвер с собой. Однако через несколько дней Александр стал просить оружие с еще большей настойчивостью, чем прежде, и при каждом свидании с женой по-прежнему старался укрепить ее в мысли, что помочь ему в деле самоубийства – ее долг. Мария еще раз уступила, и 23-го апреля вечером вторично доставила мужу незаряженный револьвер (один патрон от этого револьвера был захвачен Александром с собой в больницу). 12-го, 13-го, 14-го, 16-го, 17-го мая Мария, как видно из ее имеющегося у нас письменного признания, приносила Александру немного водки (1/4 бутылки), уступая его требованиям, что небольшое количество водки спасает его от мучительной бессонницы лучше снотворных средств; кроме того, она два раза приносила ему немного хлоралгидрата. 17-го мая между мужем и женой происходило длинное дружеское объяснение, причем для Марии обнаружилось, что причина всегдашней холодности к ней мужа заключалась в ее малой способности к половым наслаждениям. 18-го мая в 3 1/2 часа утра Александр Бр. прекратил свою жизнь выстрелом в правый висок. По смерти мужа обвиняемая, как свидетельствуют врачи приюта, была в отчаянии, близком к умоисступлению, рыдала, рвалась, умоляла, чтобы ей отдали окровавленную наволочку с подушки ее мужа (лист 43). Сначала не знали, как и когда Александр добыл себе револьвер; но 29-го мая Мария Ф.-Бр. по собственной инициативе предъявилась к приставу Лесного участка и сообщила, что именно она доставила револьвер Александру Ф.-Бр., и притом зная, что оружие послужит ему для самоубийства.
8. Таким образом, в числе психологических мотивов действования обвиняемой не оказывается и тени своекорыстного расчета. Каждый день видя терзания мужа, Мария Ф.-Бр. с 3-го по 23-е апреля почти ежедневно слышала горячие убеждения и страстные мольбы его помочь ему избавиться от жизни, сделавшейся для него пыткой и позором. Ее страстная любовь к мужу и порыв острого чувства жалости к нему подсказали ей, что содействовать мужу в выполнении его намерения есть для нее нравственный долг, перед которым должны умолкнуть всякие эгоистические побуждения, как то: предстоящее горе от разлуки с любимым человеком навеки, ответственность перед законом. Но кроме того, если не признать у Марии Ф.-Бр. импульсивного побуждения к самоубийству, то придется согласиться, что ее действование носит на себе печать самоотверженности, ибо заключает в себе полнейшее игнорирование естественного побуждения к самосохранению (намерение лишить себя жизни вслед за мужем). Таким образом, мы имеем здесь один из тех немногих случаев, где совершение деяния, законом запрещаемого, есть результат субъективно-нравственных соображений, результат чувства долга (ошибочно понятого).
9. Итак, мы находимся в необходимости утверждать нижеследующее:
I. Баронесса Мария Ф.-Бр. к числу лиц безумных или сумасшедших (в смысле 95 ст. Ул. о нак.) не принадлежит. Если и признать у нее импульсивное побуждение к самоубийству (suicidomania), то такая ее болезненная особенность не могла иметь неизбежным результатом пособничество другому лицу в совершении самоубийства.
II. Во время доставки мужу смертоносного оружия Мария Ф.-Бр. в припадке умоисступления либо беспамятства не была.
III. Наклонность к самоубийству есть у Марии Ф.-Бр. наследственная черта. В силу этой черты характера обвиняемая должна была относиться к мужниным проектам самоубийства иначе, чем относилась бы без нее.
IV. Обвиняемая совершила то деяние, которое ей ставится в вину, во-первых, под давлением чужой воли со стороны лица, которому она привыкла безусловно подчиняться; во-вторых, под влиянием острого порыва сострадания и самоотверженности на почве постоянной чрезмерно напряженной страсти (любовь к мужу); в-третьих, в зависимости от ошибочно понятого долга.
V. Из пунктов III, IV неизбежно вытекает заключение, что у Марии Ф.-Бр. во время учинения ею законопротивного деяния психологическая свобода действования была в весьма высокой степени ограниченной.
С.-Петербург, 18-го декабря 1887 г.
Прим. изд. – 23-го января 1888 г. гг. врачи-эксперты (в том числе д-р О.А. Чечотт) нашли, что в настоящее время Мария Ф.-Бр. «явных признаков психического расстройства не представляет», в мае 1887 г. находилась «в состоянии умоисступления, развивавшегося на почве сильно развитого наследственного расположения к душевным заболеваниям». Суд принял закл. эксп., и дело было прекр. производством.
VI. Медицинское заключение o состоянии умственных способностей крестьянина Евграфа В., обвиняемого в убийстве.
1. Вследствие определения отделения Санкт-Петербургского окружного cуда от 10-го июня сего 1888 года, крестьянства Лугского уезда, деревни Старые Крувели, Евграф В. доставлен 22-го июня из Санкт-Петербургской пересыльной тюрьмы в городскую больницу св. Николая Чудотворца для судебно-медицинского освидетельствования состояния его умственных способностей. Исследование этого испытуемого и специальное за ним наблюдение было поручено главным доктором больницы мне, старшему ординатору Кандинскому, причем мне была доставлена возможность рассмотреть предварительное следствие по делу В. Результаты испытания, равно как и медицинское обсуждение обстоятельств преступления, изложены мною в нижеследующем.
2. Евграф В. высок ростом и крепок телосложением, 50 лет от роду. Над левою теменной костью и параллельно стреловидному шву на голове его находится линейный рубец, длиною в 1/2 вершка, подвижный на кости (след раны, полученной в 1885 г.); подлежащая теменная кость представляет удлиненное углубление, по величине и форме соответственное упомянутому рубцу. На правой ноге испытуемого пальцы отсутствуют, над головками плюсневых костей находится прямой и толстый рубец (20 лет тому назад пальцы правой ноги Евграфа В. были отдавлены колесом локомотива, и искалеченная ступня была оперирована в больнице). На головке полового члена и на наружной поверхности краевой плоти у испытуемого несколько круглых рубцов от бывших здесь (в первый раз – лет 20 назад, а во второй раз в 1886–1887 гг.) шанкровых язв. Общего сифилиса у Евграфа В., по-видимому, не было, по крайней мере следов от проявлений этой болезни у испытуемого теперь не оказывается. Неправильностей в строении скелета у В. не имеется. Его лицо представляется асимметричным (скошенным в левую сторону) не от асимметрии костей, а от паретического состояния мышц правой стороны: правый угол рта в сравнении с левым опущен книзу и правая носогубная борозда сглажена. Конец высунутого языка уклоняется в левую сторону. Зрачки нормальной величины, на свет реагируют правильно. Механизм речи у испытуемого не расстроен. Помимо пареза правого лицевого нерва, других паретических расстройств у Евграфа В., при обыкновенном состоянии, не оказывается. Расстройств кожной чувствительности не найдено. Рефлексы кожные и сухожильные нормальны. Деятельность органов чувств правильна. Пульс твердый и сильный, между 60 и 70 в минуту, несколько запаздывающий по сравнению с толчком верхушки сердца. Плечевые артерии прощупываются как уплотненные шнурки. Области тупого перкуссионного звука сердца уменьшены по причине эмфиземы края левого легкого. Область тупого звука печени не увеличена, но левая доля печени явственно прощупывается и несколько болезненна при давлении на нее. Толчок сердца не силен, но сотрясает грудную клетку более, чем следовало бы ожидать, судя по его силе. Первый тон верхушки сердца сравнительно громок, второй тон крайне слаб и глух. Первый тон аорты есть, второй тон почти отсутствует. Второй тон легочной артерии с акцентом.