венно лоб как часть лица может показаться у испытуемого низким (чего на самом деле нет) потому, что волосистая часть головы у К. начинается низко, причем же исследуемый имеет привычку высоко поднимать свои брови и морщить лоб в поперечные складки; от поднятых бровей и сморщенного лба лицо испытуемого даже при спокойном состоянии взгляда получает выражение напряженного внимания, при опущенных же кроме того углах рта (огорчение) выражение его лица делается плаксивым. Твердое небо и постановка зубов неправильности не представляют. Зубы редки и ломки; коронки многих из них (в особенности трех верхних и всех нижних резцов) более или менее обломаны. Уши, глаза и прочие части лица без особых уклонений от нормы.
3. В больнице испытуемый ни на что не жаловался и вообще пользовался полным физическим здоровьем. Никаких нервных припадков у него не замечалось. Приступов болезненного раздражения, бреда, галлюцинаций у него не было; не было также уклонений от нормы в сфере душевного настроения и резких переходов от одного настроения к другому. Навязчивых представлений и болезненных импульсов (в числе последних и клептоманические наклонности) у него не замечено. По ночам испытуемый спал достаточно, но иногда, а именно в первое время пребывания в больнице (когда испытуемый был значительно малокровнее, чем теперь), случалось, что он выговаривал во сне отдельные слова. Поведение его ничего нелепого или странного собою не представляло. По характеру испытуемый тих и ровен, но не мрачен и не угрюм. От общения с другими арестантами не уклоняется, с некоторыми из товарищей сходился ближе, чем с другими. Будучи грамотным, испытуемый не обнаружил ни малейшей охоты к чтению. Леность составляет видную черту в характере Николая К. Всем занятиям он предпочитал в больнице праздную болтовню с товарищами и игру в карты. В карты – «в акулину», «в дурака», в «короли» и даже «в свои козыри» – играет удовлетворительно и проигрывает нечасто. В шашки же почти всегда проигрывает. Другие арестанты, даже значительно старше его возрастом, смотрят на него, как на равного себе, и дураком его вовсе не считают. Если игра в карты идет на интерес (на папиросы), то Николай К., увлекаясь игрою, не терпит ни помехи со стороны, ни недостаточно серьезного отношения к игре у партнеров; поэтому за картами у него иногда бывали легкие перебранки с товарищами, а однажды испытуемый, рассердившись на непрошенное вмешательство стороннего лица, нанес последнему (арестант П-ков, значительно старше Николая К.) удар по затылку. Впрочем, эта гневная вспышка, самая сильная из всех замечавшихся у испытуемого в больнице, вполне имела характер аффекта физиологического. Первое время пребывания в больнице, пока не было привычки к новой обстановке и новым лицам, Николай К. имел несколько плаксивый вид и непременно начинал плакать, когда с ним заводили речь о содеянном в день 25-го марта. Однако это были обыкновенные (если угодно, детские) слезы, а не какой-либо нервный припадок. Впоследствии испытуемый потерял свой прежний плаксивый вид; однако и теперь заплачет, если предложить ему вопрос вроде следующих: зачем он накинул петлю на шею Васильевой, или – какая, по его мнению, участь ожидает его дальше? К учению испытуемый не способен, частью по лености и отсутствию интереса к делу, частью по ограниченности своих умственных способностей. Впрочем, он умеет читать, писать и считать. Всех четырех арифметических действий он теперь не знает и вообще многое из того, чему раньше учился, успел перезабыть. Может сложить в уме не только 15 и 25, но и 80 и 75. Мелкие деньги считает бойко. Таблицу умножения знает нетвердо. Из выученных прежде помнит удовлетворительно и говорит наизусть лишь молитвы короткие; «Верую» же может сказать из пятого в десятое. События своей жизни Николай К. помнит достаточно. Помнит также день Благовещенья и канун этого дня. В суждениях испытуемого, по сравнению с людьми его возраста и того же общественного положения, ничего особенного не видно. На предлагаемые вопросы отвечает достаточно быстро и ответы его обыкновенно толковы. Однако при ближайшем его изучении можно заметить у него недостаток сообразительности, и, собственно, это обстоятельство и не позволяет ему хорошо играть в шашки. О высших функциях ума и воли, при умственной неразвитости и природной ограниченности испытуемого, конечно, не может быть и речи; систематизированных религиозных представлений, отчетливых и твердых нравственных понятий здесь мы, разумеется, не найдем. Впрочем, из этого отнюдь не следует, чтобы он был лишен нравственного чувства. У него есть некоторый кодекс морали – смесь нравственных представлений, полученных им из разных источников – из семьи, из общества сверстников, из товарищества школьного и арестантского. Так, он выразил мне непритворное возмущение, когда я однажды высказал ему существовавшее против него прежде подозрение, что ему, в бытность в школе, случалось уворовывать у товарищей карандаши и т. п. мелочь. Он понимает непозволительность таких деяний, как грубое телесное насилие другому лицу, грабеж, кража, мошенничество, знает, что за деяния, законом воспрещенные, обыкновенно следует наказание, причем ему, по-видимому, небезызвестно, что к людям глупым закон и власти относятся снисходительнее. Поэтому он (как мне кажется, по крайней мере) при случае не прочь изобразить из себя дурака большего, чем есть на самом деле.
4. Николай К., он же Аким., родился 2-го мая 1872 г. (церковная справка); остался без матери, будучи 6 лет от роду, и рос, как видно из показания отца, без достаточного надзора и руководительства (пр. след. л. 26). Наследственного предрасположения к нервным н психическим заболеваниям у него, по-видимому, не имеется (л. 35 и 36). Родные дяди его по отцу, Илья и Семен, сильно пьянствовали и впадали в белую горячку, причем Илья кончил жизнь самоповешеньем, но сам отец не пьяница. Обвиняемый три года (1881–1884) учился в земской школе, был в двух классах; во втором классе пробыл два года и все-таки не был годен к переводу в следующий класс, почему и должен был выйти из школы. В школе он был очевидно малоспособен, держал себя неряшливо и мало обращал внимания на делаемые ему замечания и выговоры (л. 31). Своему учителю (л. 81), старшему брату (л. 27 об.), дяде по отцу (л. 38) он казался придурковатым и неразумным. С другой стороны, отец о придурковатости Николая не упоминал, а дядя по матери, Брусникин, этой придурковатости вовсе не замечал (л. 37). Прежде Николай К. страдал недержанием мочи, но из школы его заставила выйти (как я убедился со слов него самого) не эта болезненная особенность, а прямо неохота и неспособность к учению. По выходе из школы он пришел жить к отцу и помогал последнему на его работах, главным образом в рыболовстве. Водки не пил, но пиво по праздникам пивал; от одной бутылки пива (как он сам объяснил мне) не пьянеет, но после бутылки с половиною чувствует уже, что хмель вступает в голову; больше двух бутылок подряд ему не случалось пить. В последнее время Николай К. дружил со сверстниками своими, крестьянами Яковом Kap. и Петром Тих., которые ничего особенного в нем не замечали и дураком его не считали (л. 32 и об). Никогда и никем не замечалось за ним и временного умственного расстройства, равно и каких-либо ненормальных склонностей и побуждений.
5. Из всего вышеизложенного явствует, что обвиняемый принадлежит к числу лиц с ограниченными от природы умственными способностями. Причинной связи между умственною недостаточностью Николая К. и неправильностью в образовании у него черепного свода я не вижу, так как неправильность у него имеется в затылочной, а не в лобной половине черепа. Тем не менее представляется вопрос, в какую категорию отнести обвиняемого, – к лицам безумным от рождения или к лицам, лишь в известной мере слабоумным. Безумные от рождения (идиоты) совершенно ни к чему непригодны, их безумие для всякого очевидно, они совсем не понимают значения и свойства своих действий. Что же касается до Николая К., то он мог кое-чему научиться, и трудно не видеть, что к обыкновенным функциям чернорабочего простолюдина он вполне пригоден. Неразумным дурачком он казался не всем лицам, находившимся с ним в общении, ближние его товарищи большой глупости в нем не видят. Несмотря на некоторый недостаток сообразительности и на малую способность к учению (в неуспешности ученья отчасти имела значение и природная леность обвиняемого), он не совсем лишен умственного развития, так что в этом отношении по сравнению его с малограмотными сверстниками из бедных семейств он очень резкой разницы в настоящее время не представит. Этим, разумеется, не исключается возможность оставаться ему навсегда на той точке умственного развития, на которой он находится теперь, ибо у лиц с атипичным черепом остановка умственного развития не всегда всецело приходится на годы раннего детства. Способности понимать свойство своих действий (помимо действий таких, как покушение на убийство) в нем отрицать трудно. Поэтому я не считаю обвиняемого безумным (от рождения), но нахожу в нем известную степень природного слабоумия. Слабоумие всегда предполагает собой невыработавшийся характер и слабую волю; оно отражается в действовании в том, что делает человека более податливым по отношению к своекорыстным, жизненным или нелепым суждениям.
6. Николай К. жил в Новой Деревне вместе со своим отцом. Через три дома от избы отца К. находятся дома серебряного цеха мастера Александра Иванова Скворцова, из которых в одном жил сам хозяин с взрослою дочерью Клеопатрою и старухою служанкою Анною Васильевой. Отец и брат обвиняемого, случалось, работали на Скворцова, и потому последний их знал; Скворцову прежде, по-видимому, приходилось видеть и самого обвиняемого. Что же касается до Анны Васильевой, то она Николая К. не знала. Обвиняемый, как видно, был знаком (по крайней мере в общих чертах) с образом жизни Скворцова и знал состав его семейства. Вечером 24 марта сего года Анна Васильева оставалась в доме одна: Клеопатра Александровна уехала с утра в город и должна была там ночевать, а Александр Иванович в 7 час. вечера ушел в церковь. Через малое время по уходе хозяина в дом явился неизвестный для Анны Васильевой парень, который узнал от Васильевой, что хозяина нет дома, не хотел объяснять, для чего ему нужно Скворцова, несколько минут постоял в передней и все заглядывал (л. 23 об.) через дверь в зал, где горела лампада; а потом он вышел на лестницу и стал там (как показалось Васильевой) что-то возиться; когда Васильева вышла на кухню, он сбежал с лестницы и исчез. На другой день (это было Благовещенье, день особенно чтимый местными обывателями, как престольный церковный праздник) Скворцов оставил Васильеву опять одну, ушел около 10 1/4 ч. дня к обедне и не возвращался домой довольно долго, ибо служба в церкви в этот день очень длинная. Около 10 1/2 ч. дня в дом Скворцова вторично пришел парень, являвшийся накануне, – т. е. Николай К. Получив на свой вопрос (в этот раз он спросил Васильеву – дома ли барыня) отрицательный ответ, остался молча стоять в прихожей близ входной двери, прислонившись к стене и держа правую руку под мышкой левой стороны (л. 3 об.), причем ждал так около получаса. Возможно, что в это время старуха, хлопотавшая около плиты, ворчала на него, что он ходит искать хозяина как будто нарочно в то время, когда все добрые люди в церкви. Наконец, В