4. Я считаю Ф. И. симулянтом на основании следующего:
a) Пока Ф. И. не успел свыкнуться с больничным режимом и присмотреться к окружающим его лицам (между которыми имеется достаточно сумасшедших), он не представлял собою ничего особенного. Равным образом все странности Ф. И. исчезли как раз с того дня, когда я ему объявил (умышленно раньше времени), что отчет о нем отослан в суд.
b) Объективно Ф. И. все время ничего болезненного не представлял, за исключением acne rosacea на лице и увеличенной печени. Даже в период его «бунтования» я не мог констатировать у него приливов крови к мозгу или вообще расстройств в сосудодвигательной сфере.
c) Все ночи, за исключением двух-трех, Ф. И. спал достаточно и даже много и почти каждый день спал кроме того днем. Его настойчивые уверения, что он постоянно не спит по ночам, решительно противоречат истине.
d) В период своего «бунтования» Ф. И. шумел и двигался не более двух часов подряд и видимо уставал («умаялся» – иногда заявлял он сам). Действительные же больные в течение месяцев могут буйствовать большую часть суток, не приходя от этого в видимое утомление.
e) Ф. И. старался буйствовать именно при надзирателе и его помощниках и непременно успокаивался в то время, когда мог думать, что за ним никто не наблюдает. В присутствии же врача он обыкновенно не начинал буйствовать. Кроме того, он обнаруживал живой и слишком видимый интерес к тому, как относится к его поведению врач. Действительно больные не заботятся о мнении окружающих и держат себя одинаково в присутствии наблюдателей и без оных.
f) Чтобы подделать прилив крови к голове, Ф. И. в то время, когда я являлся к нему в одни и те же часы дня, перед моим приходом нарочно держал голову низко для того, чтобы лицо у него покраснело. Кроме того, он намеренно натирал себе глаза, нос и щеки до красноты, а перестаравшись, однажды растер себе нос до опухоли.
g) Случалось, что Ф. И., неожиданно приведенный в смущение, весьма недвусмысленно обнаруживал мне свое решительное намерение «оправить себя». Стараниями, обдуманно направленными к оправке себя, поведение Ф. И. в больнице мотивируется совершенно достаточно.
h) Заставая иногда Ф. И. в самом буйстве, я прямо убедился, что состояние испытуемого с состоянием больных в острых случаях сумасшествия не имеет ничего общего. По науке и по практике я не вижу возможности насчитать больше шести различных состояний психического беспокойства:
1) Меланхолическое беспокойство (raptus melancholicus) есть не что иное, как рефлекторное обнаружение болезненной тоски; сюда подвести беспокойство Ф. И. едва ли кто рискует.
2) Беспокойство маниакальное; от него деланное беспокойство Ф. И. достаточно отличается отсутствием аффективности и отсутствием ускоренного течения представлений, видимым недостатком изобретательности у Ф. И., инертностью его фантазии. Кроме того, движения беспокоившегося Ф. И. не носили на себе того характера рефлекторности и автоматичности, который свойственен движениям маниака (подвижность маниака есть прямой результат органического раздражения психомоторной области головномозговой коры), но являлись движениями умышленными и направленными к определенной цели (т. е. сознательными или даже обдуманными действиями).
3) Беспокойство при острой форме первично-бредового психоза (paranoia acuta et subacuta) всегда соединено с расстройством процесса восприятия внешних впечатлений или, по крайней мере, с резким ослаблением внимания к окружающему. Напротив того, у Ф. И. способность внешнего восприятия всегда оставалась неизменною; он усиленно следил вниманием за всем, что его окружало, и старался не терять из виду ничего из того, что, по его мнению, могло иметь значение для него. Далее, все более острые состояния первично-бредового сумасшествия или паранойи характеризуются примарным возбуждением деятельности чувствительного представления и мысли, а также усиленной работой умозаключающего аппарата души; у Ф. И. не было же ничего подобного и нормальная для него подвижность его мысли и фантазии была даже прямо очевидною. Кроме того, при паранойе (не только галлюцинаторной, но и простой) бред весьма характерен и состоит из смеси (в разной пропорции) ложных идей преследования и величия. У Ф. И. настоящего же бреда вовсе не было, ибо бред есть прежде всего болезненное ложное убеждение, а те бессвязные речи, которые Ф. И. старался выдать за бред (см. предыдущий), суть не что иное, как умышленно бессвязный набор слов. Правда, ряд слов или фраз без тени общего смысла можно слышать у лиц, страдающих умственным расстройством много лет и потому пришедших к состоянию полного безумия (amen tia secundaria, а по старому обозначению mania universalis), но такие лица совсем утратили способность устанавливать между своими представлениями апперцептивную связь. Напротив, у Ф. И. в ходе его ассоциаций взаимное отношение между ассоциативными и апперцептивными сочетаниями представлений такое же, как у нормального человека. Прибавлю еще, что в свежих случаях сумасшествия бред, не имея здравого смысла, не лишен смысла вообще и, кроме того, всегда представляет характер аффективности и имеет самое тесное отношение к новейшим внутренним интересам субъекта. Что касается до галлюцинаторного беспокойства, то оно есть подвид беспокойства параноического.
4) Состояния возбуждения эпилептического свойства характеризуются сильным помрачением сознания, резким расстройством процесса восприятия и отсутствием воспоминания за время приступа. У Ф. И. сознание же не помрачалось, процесс восприятия не расстраивался, внимание не только не терялось, но скорее обыкновенно было напряженным; пробелов в воспоминании у него тоже не имеется.
5) Беспокойство при вторичном безумии (dementia secundaria) есть скорее видимое, чем действительное, ибо оно происходит вследствие отпадения задерживающих моментов. У дементика всякое чувственное восприятие, всякое возникшее в мозгу (обыкновенно ассоциативным, а не апперцептивным путем) представление наклонно рефлектироваться наружу.
6) К последней категории я отношу все состояния возбуждения, не имеющие характера самостоятельности, но бывающие при разных органических поражениях головного мозга; здесь на первом плане будут стоять симптомы органического мозгового страдания (которых у Ф. И. нет), как то: расстройства чувствительности, дрожание, конвульсии, параличи, расстройство речи, изменения в зрачках.
Не желая быть неверно понятым, я должен выставить на вид следующее. Я не придаю большого значения тому обстоятельству, что протекшая в больнице фиктивная болезнь Ф. И. не подходит ни под одну из известных клинических форм душевного расстройства. При полиморфности психического расстройства (которую я, впрочем, не намерен преувеличивать) судебно-медицинская практика всегда может представить нам случай действительного сумасшествия, где болезнь и ее течение, т. е. комбинация и последовательность отдельных симптомов, не таковы, как в изученных до сего времени клинических формах умопомешательства. Тем не менее и новая, нигде еще не описанная форма душевного страдания может представить собою не что иное, как лишь новую комбинацию или новый порядок последовательности элементарных психопатологических состояний, возможное число которых весьма ограничено, и надо полагать, что они все известны уже теперь (тем более, что в отдельности они в нашем опыте почти никогда не даются, а суть плод научной абстракции). Таким образом, в вышеизложенном я не проводил дифференциальной диагностики между состоянием Ф. И. и клиническими формами умопомешательства, но прямо указал, что беспокойство Ф. И. не похоже ни на один из возможных видов беспокойства при действительном уморасстройстве.
5. Симуляция сама по себе не исключает душевного расстройства. В практике иногда встречаются комбинации симуляции с хроническим сумасшествием, равно как и со слабоумием природным или приобретенным. У Ф. И., по исключении явлений несомненно симулированных или по меньшей мере весьма сомнительных, на долю действительного сумасшествия, острого или хронического, ничего не остается. Слабоумия природного здесь нет: Ф. И. хорошо учился в школе, знает грамоту и отчасти арифметику и с молодых лет занимался, помимо домашнего хозяйства, торговлею в винной и мелочной лавке; все его знали за человека толкового, и другие крестьяне относились к нему уважительно. На вопрос же, не ослабли ли умственные способности Ф. И. от излишнего употребления спиртных напитков или от протекшей душевной болезни (если предположить, что таковая у обвиняемого действительно была), дают ответ результаты моего последнего подробного исследования Ф. И. в день 9-го ноября (здесь видно состояние обвиняемого после его болезни, по моему мнению, притворной).
Ф. И. был в течение этого исследования вежлив и приличен, разговаривал охотно и рассудительно: сообщил мне достаточно обстоятельные сведения о своей прежней жизни, оказался помнящим все, что происходило с ним прежде, а также и все то, чему его учили в школе. Он порядочно читает; может рассказать своими словами прочитанное, если взять коротенький рассказ или отрывок не из мудреной книги. Умеет писать. Знает все четыре правила арифметики, помнит все те молитвы, которые знал прежде. С деньгами обращается ловко и умело, пересчитывает мелкую монету быстро и верно. В разговоре обнаруживает достаточное понимание условий жизни и своей роли в ней. Таким образом, ослабления деятельности собственно интеллектуальной здесь признать нельзя. К резкому слабоумию приводит лишь многолетнее пьянство, обвиняемый же слишком молод для того, чтобы быть очень давним пьяницей. Впрочем, первую степень алкогольного слабоумия, выражающуюся в тупости нравственного чувства, можно принять в данном случае на том основании, что Ф. И., убив свою жену, не чувствует, по-видимому, ни малейшего угрызения совести, ни малейшего сожаления о своей жертве. Он всецело занят внутренне тем, чтобы «оправить» себя, и стараний в этом направлении еще не вполне оставил. Так, в день 9-го ноября, б